<<
>>

Письмо Лены из города N и ответ на это письмо (2003

3.28. ш>

Здравствуйте, Марк Евгеньевич!

Высылаю Вам письмо, которое я читала во время встречи в Москве. Конечно, в письме все о 35 прожитых годах не расскажешь, все очень вкратце

Я не замужем и не была.

Детей нет. В семье была поздним и единственным ребенком (родилась, когда маме было 36 лет; тогда же мама и замуж вышла; может, пойду по ее стопам? кто знает?) Всю жизнь прожила в родительском доме с мамой, папой и бабушкой (бабушка умерла 4 года назад). Кроме 5 с половиной лет, когда жила в Москве и училась в МИФИ.

В детстве была эрудиткой, очень любила читать, читаю с 3 лет. А вот общаться с девочками-соседками ужасно не лю­била, и никогда «своей» в компаниях не была. И сейчас от этого страдаю. Каких трудов стоило родителям оторвать меня от книжки и отправить «погулять с девочками»! Мальчиков же у нас на улице не было как класса. 3—5 девочек — и все.

Примерно в 5—6 лет в мою счастливую детскую головуш­ку откуда-то стали закрадываться подозрения, что со мной что-то не в порядке, что я дура, ненормальная, не такая, как все, и т. д. В 8 лет они превратились в уверенность. Это произошло в пионерском лагере, когда я лежала в большой спальне во время тихого часа, и вдруг поймала себя на том, что соседки по отряду мне настолько чужие, что я не пони­маю, о чем они разговаривают, а если я заговорю, меня тоже не поймут. То есть слова, конечно, понятны, а вот общая цель и смысл разговора... И что у меня в голове мысли текут совершенно в другом направлении. А значит — не таком, как надо, и я дура! Это один из тех моментов, которые врезались мне в память на всю жизнь.

В том же пионерлагере я привила себе чувство никчемно­сти и трусости. Это произошло, когда вожатая мазала всех чем-то от комариных укусов, и они визжали от боли, а я одна испугалась, слышала их визги, и не стала мазаться.

В общем, сформировался сценарий по Эрику Берну: «Я — Плохая».

И до сих пор вытравляю его из себя по капле, как Чехов раба, и конца-краю не видно!

Естественно, рядом со мной не оказалось психолога, или просто понимающего человека, чтобы все это скорректиро­вать вовремя. И мои комплексы продолжали развиваться.

В школе я быстро стала отличницей, училась отлично все 10 лет и получила золотую медаль. До 3 класса меня все в классе любили, остальные годы, можно сказать, травили. Началось все абсолютно без всякого повода и без моей вины. Обо мне говорили, что я противопоставляю себя классу, хотя у меня такого и в мыслях не было. Это все не без помощи родителей. Они учили меня не давать сдачи, а жало­ваться им, потом они шли в школу разбираться, то есть произносили речи о том, какие все плохие и какая хорошая Леночка. Я их не обвиняю, конечно, они хотели для меня как лучше. Учителя меня любили (хотя некоторые считали, что мне будет трудно в жизни так и получилось). Насколько я любила учиться, настолько же сильно не любила общаться с одноклассниками. В сфере общения все время чувствовала свою полнейшую беспомощность. Пыталась что-то с этим сделать, но ничего не получалось. Каждый год ездила в пио­нерлагеря, но так ни разу и не вошла в коллектив, все время молчала (или читала) и была на отшибе. Искренне не понимала смысла, например, мазания мальчиков зубной па­стой по ночам. Очень мучилась.

И вообще-то, вплоть до окончания школы, больше вери­ла не людям, а книгам, газетам и пропаганде. Они предлага­ли более устраивающий меня мир. Так хотелось жить мирно, без агрессии, среди спокойных культурных людей (в моем возрасте — детей), стремящихся к знаниям. Ареальные кол­лективы живут, увы, по животным законам джунглей. Кста­ти, читала у этологов, что детские коллективы — одни из тех, где больше всего животной иерархии. Я старалась этого не видеть и уходила в мир иллюзий.

Неизвестно, о чем мечтал реальный среднестатистический школьник, в частности, в наше время. А я мечтала— о шко­лах с большим количеством техники и наглядных пособий; об учениках, чинно прогуливающихся во время перемен и на 100% думающих об Учебе.

И перед всеми — прекрасное будущее, как в фильмах про «счастливое детство». Светлые города с просторными площадями.

В нашей школе был спецкласс по математике (с 9 по 10 класс). Туда и пошла. В 9 классе, казалось, обрела наконец- то нормальный коллектив, о котором мечтала. Однокласс­ники — спокойные, доброжелательные, любят учиться. Од­ним словом, рай. А чего мне в этом раю не хватало — домысливала, по старой привычке.

А после 10 класса поехали в колхоз.

Оттуда я должна была уехать раньше, чтобы ехать с ро­дителями на свадьбу. И вот родители приехали за мной, а расставаться с любимым классом так не хотелось, и я оста­лась. Возвращаюсь назад и будто обухом по голове. Чего только ни пришлось услышать от некоторых одноклассниц при молчаливой поддержке остальных! Слово «дура» — еще самое мягкое. Оказывается, никто меня не любил, все толь­ко ждали, когда я уеду. Пыталась попросить понимания и поддержки, не все только брезгливо отворачивались. Оста­ток смены провела будто в трансе. Все не выдержала и верну­лась домой на 3 дня раньше. Потом всю ночь писала письмо Владимиру Леви. Ответа, естественно, не получила. 10-й класс прожила, как в аду.

К окончанию школы с выбором профессии не опреде­лилась, да и настроение 10-го класса не способствовало этому. Нравились все предметы, кроме начальной военной подготовки. Пошла по проторенному пути: класс — матема­тический, готовит к поступлению в МГУ и другие лучшие технические вузы страны, значит, надо идти туда. А еще приняла «судьбоносное» решение: раз не дается общение с людьми, надо идти в технический вуз общаться с маши­нами. По крайней мере, вреда от меня будет меньше. В 9— 10 классе нас учили основам программирования, да и учитель был интересный. Так и выбрала профессию про­граммиста (тем более, тогда это было все еще немного в диковинку).

Вообще говоря, уже к старшим классам чувствовала не­которое преобладание гуманитарных способностей. По сосед­ству была еще школа со спецклассом по русскому языку и литературе, и расстояние было, как до нашей школы.

Учите­ля и родители советовали идти туда, но я не пошла. Частич­но из чувства противоречия, а в основном — боялась нового коллектива. Свои не любят, так это хоть знакомое зло. Долго еще сожалела об этом.

Кстати, недавно разговаривала с выпускником этой са­мой школы. Он говорил, что преподавали там плохо, и из его выпуска никто не выбрал гуманитарную стезю. Так что — что ни делается, все к лучшему?

Конечно же, с таким характером, постоянным мучитель­ным чувством отверженности и идиллическими мечтами в духе 4-го сна Веры Павловны не было и речи об установле­нии отношений с мальчиками. В 9 классе влюбилась, но совершенно односторонне, счастливой была другая девочка, социально нормальная. А в ужасном 10 классе было уже не до этого.

Приехала в Москву, не определившись, куда поступать. МИФИ выбрала, что называется, пальцем в небо. Вернее — в здание. Для справки: здание абсолютно серое и невырази­тельное. Наверное, самое плюгавое среди московских вузов.

Поступила сразу — в школе нас хорошо подготовили. На этом закончилась моя пора успехов умственно-профессио- нальных — и так и не пришла пора успехов в общении.

Из института не выгнали, хотя как-то раз зав. кафедрой сказал, что лучше бы мне набраться мужества и уйти. Не набралась.

Неуспехи мои начались с того, что набирали группу по аэробике, и я не прошла. Или раньше 1 сентября был ритуал переступания символического порога. Я переступила левой ногой. Лучше бы я так и не узнала, что это плохая примета. И сейчас я все социально-значимые для меня пороги, на работе, например, стараюсь переступать только пра­вой! А главную же причину я всегда понимала и чувствова­ла: институт — не школа, здесь надо добывать знания само­стоятельно (и сражаться за место под солнцем, увы!). Я же привыкла к ежедневному получению заданий и заботливой ведущей руке.

Помню, еще в младших классах читала в журнале «Юность», в «Зеленом портфеле», рассказ об образцовом ученике, который даже локти клал на парту под необходи­мым углом, как требовал учитель.

Вырос ученик, окончил институт, поступил на работу. Естественно, начальником, так как учился отлично. Пришел в первый день. Что делать?

Ну и рассадил подчиненных за столы. «Сядьте прямо, обо­притесь на спинку стула, локти на парту под таким-то уг­лом!»

Меня как громом тогда поразило. Это же обо мне! Уже в младшем школьном возрасте чувствовала, во что выльется во взрослой жизни мой дурацкий характер, неприятие взрослой морали. Но тогда успокоила себя тем, что до взрос­лости еще далеко, а когда будет надо — стану, сама по себе, совсем другой. Точно так же с пресловутой необщительнос­тью. Хоть и страдала от вечного остракизма, в глубине души надеялась и верила, что наступление взрослости перекует меня от основанья, а затем... Не перековало.

Итак, училась на тройки-четверки, редко на пятерки. Были и двойки, пересдавала. Отдушиной были английский язык, факультатив по истории религий, да еще некие социо­логические чтения Бестужева-Лады. Ходила во все театры и на концерты, и другие культурные мероприятия, записыва­лась и ездила на экскурсии, куда только можно. Основные же предметы, наш хлеб, физика, математика, программиро­вание, которое в школе так любила!! — были и по сей день!!! остаются трудно перевариваемой мертвечиной. Физику с ма­тематикой давно и напрочь забыла.

И вот теперь хочу спросить Вашего авторитетного мнения. Я поглупела после поступления в институт? Или тут другие, психологические причины? Впрочем, еще об одной причине могу догадываться: уже не получалось уходить в свой мир и учиться, учиться и учиться. Потребность в общении стала такой нестерпимо острой, а что-то внутри — наверное, низ­кая самооценка плюс весь комплекс благоприобретенных за эти годы проблем — не давало продвинуться ни на шаг. Так и прошла эти 5 с половиной лет рядом с бурлящей студен­ческой жизнью, которую не вернешь.

Подруга была. Одна. Плюс пара полуподруг. И—все. В «муж­ском» вузе у меня за все время не было парня. Нет, одно время был друг, ростом ниже меня, но это только усилива­ло комплекс неполноценности.

Об отношении ко мне соседок по комнатам в общежитии Вы уже, наверное, догадываетесь. Жизнь в общаге, невозмож­ность побьггь одной у себя дома угнетала страшно. Нет, более, чем страшно. Встречаться с парнями уже хотелось, и я бегала как одержимая по книжным магазинам Москвы в поисках книги философского характера, в которой объяснили бы мне, наконец, смысл женскою кокетства. Таким в моем представле­нии был путь для меня к обретению успеха у мужчин.

Была перестройка. Студенты веселились в компаниях и любили — я глотала книги и газеты. Ездили в стройотряды — на все каникулы и праздники я исправно ездила домой. К родителям, которые во мне души не чаяли и не чают по сей день. Атам!., можно посидеть в своей комнате!!, одной!!! И почитать «Работницы»-«Крестьянки», где доброжелатель­ным тоном рассказывают, что делать, чтобы нравиться про­тивоположному полу.

На поезд — и к новым надеждам теперь-то уже не повто­рять своих ошибок. И начать хорошо учиться, найти себе парня и компанию. Продумывался план поведения. Приез­жала — и все катится по однажды не знаю кем определенной колее.

А можно, я опишу Вам один из самых эмоциональных моментов в своей жизни?

Еду в метро. Закрыт на вечный ремонт мост Университет — Ленинские горы. И вот на какой-то миг вместо обычной черноты туннеля взгляду открывается чудная картина майс­кой природы! Душа что есть силы рванулась туда, наконец- то!! к Настоящей Жизни, к весне!!! но в следующий миг — опять туннель.

Правда, похоже, как у Александрины: «Серая мышь вы­бегает на круг освещенный»?[68]

Короче говоря, не вылезая из перманентной потерянности- неприкаянности, доползла до дня защиты диплома.

На предпоследнем курсе ездили один раз на картошку. Успехи в общении — те же, что и в детстве в пионерлагерях.

Защитила диплом, надо сказать, хорошо. Впервые не спа­ла 2 ночи, выложилась до последней клеточки. А после даже мало-мальски захуделой вечеринки, посвященной оконча­нию института, в нашей группе — не было. Группа — абсо­лютно недружная, у каждого свои интересы, шкурные и всякие, но я ушла в сторону. Скажу только, что в этот свой (последний) приезд в Москву я узнала, что обо мне, оказы­вается, ходит слух, что во время учебы я «загремела» в психбольницу. Ничего подобного не было. Да, на 3—4 курсе у меня начались всякие фобии (меньше надо было газет чи­тать!), боялась ядерной войны, а потом стала бояться еще землетрясений и вообще всего, что страшно. Но до психиат­ров, слава Богу, не дошло.

Защитив диплом, «умная» Лена впервые за столько вре­мени схватилась за голову и стала думать. В годы перестройки отменили распределение (теперь, кажется, снова ввели?) Итак, в руках «свободный» диплом. С датой 1 апреля 1992 года. А вместе с ним — «своевременное» осознание того, что с

Москвой покончено. Если не считать 1 (одной) попытки устроиться в Зеленоград, никаких усилий к тому, чтобы закрепиться в Москве, за 5 с половиной лет предпринято не было. А какие нужны были усилия? Либо хорошо учиться, чтобы остаться в аспирантуре или на стажировке (чего я сделать не смогла, хотя для меня это был приемлемый вари­ант), либо проявить житейскую приспособляемость и «охо­мутать» москвича (вариант не мой абсолютно).

Подошла, помню, к одному преподавателю, который взял на стажировку одну одногруппницу. И говорю: «Хочу к вам на стажировку!» Он мне: «А что это такое?» Форма отка­за такая. Будем знать.

Походить по предприятиям, попытаться устроиться са­мой? Была такая мысль, но «вовремя» пресечена нажимом родителей, которые, наверное, и не сомневались, что я бла- гополучненько вернусь домой. Они и подрабатывать во вре­мя учебы не разрешали, а я слушалась Да и опять — раньше, надо было думать. Тем более перестройка, трудности с рабо­той.

За время учебы не раз возникала мысль о дезертирстве. Например, в иняз. После I курса, когда никак не могла сдать физику, чуть было эту мысль не осуществила. Но приехала мама, чтобы меня «поддержать», и категорически пресек­ла. В отчаянье швыряю учебник физики: «Не могу! Это все такое сухое!!! Мама: «А там (т. е. в инязе) что — мокрое?! Учи — это твой хлеб!!» Тогда я еще не осмеливалась идти против воли матери. Смогу — годика через 2 после выпуска.

И вот я опять в городе N. под крылышком у родителей и с клятвой себе, что непременно вернусь в Москву, чего бы мне это ни стоило. Апрель, 1992 год.

Что дальше? Довольно-таки бледная и невыразительная жизнь. Однако — со смутной надеждой на что-то Настоящее и Большое впереди. Работала все время по специальности, но за 12 лет не добилась успеха в профессии программиста, хотя честно пыталась. Считаю смыслом своей жизни — найти себе деятельность по призванию и по душе. На сегодняшний день я считаю, что мое призвание — издавать журнал для таких, как я, чтобы им помочь, а заодно и себе. Больше 2-х лет прилагаю к этому усилия, все, которые можно прила­гать при отсутствии денег. Вполне допускаю, что мое мнение может когда-нибудь измениться (вернее, мой внутренний голос будет говорить мне что-нибудь другое). Тогда я пере- направлюсь на это другое. Пытаюсь идти за своей путевод­ной звездой, духом и душой, а там — как получается

В Москву уже не хочу. Хочу в другой большой город. По­жить там какое-то время, а потом, если не понравится, вер-

нуться. Чтобы преодолеть свой комплекс неполноценности, что я не смогла остаться в столице. Но в большой город меня пока никто не приглашает. А ехать ютиться по общагам — на мой век общаги хватило, тем более с моим характером и постоянным стремлением побыть одной. Может быть, со вре­менем подыщу что-нибудь приемлемое по интернету. А в боль­шой город мне надо, потому что этот комплекс наложил очень большой отпечаток на мою жизнь, самооценку и про­фессиональную реализацию. Но тут другая проблема — роди­тели уже пожилые и болеют. Они меня вообще-то отпускают на все 4 стороны, но с таким сердцем! Они сами ничего по своей воле не делали, им все диктовали их родители и никуда их не пускали. Так мама решила — путь хоть Лена получит то, чего мы не получили! Так отпустили меня в Москву, так мне купили квартиру и так, может быть, бу­дет осуществлен акт родительского самопожертвования в пользу большого города. Но хватит ли у меня совести — не знаю. А самореализация нужна позарез! В общем, если будут хорошие предложения, даже не знаю, что и делать. Вопрос открыт.

Что еще? Переселилась наконец в квартиру (почти; вещи еще у родителей). И мне там, против ожидания, понрави­лось. Замуж не хочу. Детей — тем более. Но если найдется муж, с которым мне делать мой проект будет не тяжелее, а легче,— тогда выйду. Если такие еще водятся в природе.

Марк Евгеньевич, если захотите, можете поместить мой рассказ в какой-нибудь сборник по Терапии творческим са­мовыражением, и не только.

Лена.

Здравствуйте, Лена!

Благодарю за такое подробное письмо о себе, за доверие ко мне, за разрешение опубликовать письмо. Многие люди с душевными трудностями, подобными Вашим трудностям, отчетливее, глубже узнают себя благодаря этому письму, спасибо скажут. Когда знаешь получше свой тяжелый харак­тер, то уже легче даже от одного этого знания. Потому что яснее себе становишься, меньше ранящей неопределенности- непонятности, порождающей тревожную панику (что будет со мной дальше, с ума еще вдруг сойду и т. д.). А тут, выхо­дит, не один я такой.

Итак, это у Вас не болезнь душевная, а конституцио­нальный, врожденный, трудный (прежде всего для себя са­мой) характер. Мы уже виделись однажды, и могу утверж­дать это с уверенностью. Да, замкнуто-углубленный характер с тягостным переживанием своей неполноценности.

Переделать, «реконструировать» такой характер воспитани­ем, лекарствами, «самой сильной психотерапией» практичес­ки невозможно, поскольку он наследственно (генетически) предопределен. Совсем не обязательно при этом, чтобы у родителей (или хотя бы одного из них) был подобный ха­рактер: наследственная ниточка может тянуться от двоюрод­ного дедушки. Стало быть, переделать характер нельзя, но можно так устроиться, приспособиться в жизни со своим характером, что будет он прекрасно служить своими особен­ностями-трудностями — и тебе, и людям вокруг. Даже Чело­вечеству. Французский врач Морис Флери (1860—1931) в конце XIX века писал о Дарвине, что «этот гениальный невропат (так называли в ту пору людей с болезненными душевными трудностями, но не душевнобольных, — М.Б.) инстинктивно понял, что можно извлечь пользу даже из недостатка». «Он понял, что люди, подобные ему, домосе­ды, хилые, маньяки, рабы своих привычек, могут изменить свои недостатки в добродетели, обратить свою нелюдимость в плодотворную сосредоточенность, заменить сознательное внимание, к которому они не способны, вниманьем бессоз­нательным, сосредоточеньем на одной идее, на одном по­стоянном коньке. Пусть этот «конек» будет плодотворной идеей — и эта мания, являющаяся для стольких невропатов только бесполезным мучением,может сделать из него гения» (Флери М. Опыт душевной гигиены / Пер. с фр. СПб.: Тип. СПб. акц. общ. печ. дела в России Е. Евдокимов, 1899, с. 144). Классик мировой психиатрии немец Эрнст Кречмер (1888— 1964) в последних изданиях своей знаменитой «Медицинс­кой психологии» (1975) обозначил психотерапевтическую помощь такого рода как «созидание личности по ее консти­туциональным основным законам и активностям» (см. об этом в моей книге «Терапия творческим самовыражением» (М.: Академический Проект, 1999. С. 28)). Терапия творчес­ким самовыражением, о которой Вы узнали, в сущности и есть подробное пракгически-психотерапевтическое осуществ­ление, развитие в нашей российской жизни мыслей М. Флери и Э. Кречмера. Люди с мучительными характерологическими трудностями, переживанием своей неполноценности, горь­кого одиночества среди других людей в Терапии творческим самовыражением (отечественное психотерапевтическое на­правление-школа) научно изучают свой природный харак­тер среди других характеров. Изучают элементы жизненной психотерапевтической помощи себе и другим сообразно ха­рактеру. Все это происходит не в сухо-академическом духе, а в разнообразном творческом самовыражении. По-настояще- му можно понять-почувствовать себя, свой характер, и ха­

рактер другого человека, свое характерологическое призва­ние и призвание другого, когда увидишь, как сам напи­шешь, например, какое-нибудь воспоминание-переживание из детства, когда нарисуешь что-нибудь по-своему (пусть совсем неумело), когда увидишь, как описывает события, чувства и как рисует другой человек. Мы изучаем жизнь, твор­чество знаменитых людей (писателей, живописцев и т. д.), поскольку в этих людях — те же человеческие характеры, но по причине гениальности, таланта особенно ярко выражаю­щие себя в их творениях. Учимся у них по-своему лечиться творчеством, применять себя в тех делах, где можешь сде­лать больше, лучше, нежели в других, трудных или не­возможных для тебя (по твоему характеру) занятиях. Ха­рактер — есть стойкое природное созвездие общих душевных свойств. Но изучая, выясняя это общее, опираясь на него, мы идем в творческом самовыражении, т. е. в выполнении какого-либо дела по-своему, — к собственному неповтори­мому. Ведь каждый, например, замкнуто-углубленный чело­век по-своему неповторим в своей оживленной творчеством индивидуальности. Эта оживленность — свет творческого вдохновения, в котором встречаешься с собою, со своей любовью и своим смыслом.

Замкнуто-углубленный характер человека с переживани­ем своей неполноценности нередко говорит об одаренности этого человека. Остается в творческих делах найти, раскрыть себя. Что называется, своим трудным характером обществен­но-полезно, вдохновенно-творчески вписаться в нашу жизнь. И тогда — вроде бы и нет никаких тягостных пере­живаний, а есть жизнь-вдохновение-смысл. Вам необходимо обрести вот это свое жизненное дело-призвание, сообразное Вашей природе (для этого и изучаем свою природу). Слож­ному душой, робеющему перед жизнью человеку, трудному для себя и других, нередко бывает мучительно нелегко най­ти в жизни свое. Но уж если найдет он это свое, то способен вершить его так, как, может быть, никто больше не спосо­бен. Ведь чем сложнее душа, тем она особеннее-неповтори- мее, то есть более творческая она в своей сути. Но одного чтения психотерапевтических книг без курса Терапии твор­ческим самовыражением (ТТС) все-таки мало, с одними только книгами можно и ошибиться. Важно здесь живое, прак­тическое изучение своих характерологических творческих осо­бенностей-склонностей в беседах с психотерапевтом и в группе творческого самовыражения. Чаще лишь тогда воз­можно ясно нащупать, осознать свою дорогу, чтобы, уже не сомневаясь, сквозь жизненные трудности стараться вдохно­венно идти по ней, согласуясь с прояснившимся своим ми­роощущением, своей совестью. ТТС способна дать эту ду- шевную-духовную опору в жизни. ТТС — по-своему слож­ная, но праздничная психотерапевтическая жизнь. Вней чело­век начинает ясно чувствовать-понимать себя и дружескую близость свою с созвучными себе людьми, с которыми хо­чется быть всегда вместе, друг друга поддерживая.

Терапией творческим самовыражением сегодня занима­ются психотерапевты, психологи во многих городах России и СНГ. Есть и сайт в Интернете «Якорное поле, Сила слабых»: \у\у\у.Ор1еШ.ога.иа. Там много литературы по ТТС, и в том числе наш учебник для занимающихся в ТТС (Бурно М.Е. Сила слабых (психотерапевтическая книга) М.: ПРИОР, 1999.). Есть и вопросы, ответы и т. д. Все еще может быть в Вашей жизни, Лена, по-настоящему светло, ладно, значительно.

До свидания!

М. Бурно (Москва)

<< | >>
Источник: Бурно М. Е.. Клиническая психотерапия. 2006

Еще по теме Письмо Лены из города N и ответ на это письмо (2003:

  1. О первом классе наших знаний и особенно об убеждении, что вне нас реально существуют объекты, соответствующие представлениям, которые мы получаем от органов чувств. Возражение пирронистов против этого убеждения и ответ на это возражение
  2. Другое возражение пирронистов против достоверности истин, познаваемых с помощью органов чувств. Ответ на это возражение и о предосторожностях, которые следует соблюдать, чтобы убедиться в правдивости органов чувств
  3. Мартин Лютер О РАБСТВЕ ВОЛИ
  4. ГЛАВА 4 ответы на возражения
  5. ДЕНЬ В ЖИЗНИ*
  6. жизнь
  7. Вопросы и ответы
  8. Ответ доктора Волберга
  9. ПРИУЧАТЬ ДРУГИХ ОБРАЩАТЬСЯС ВАМИ ТАК, КАК ВЫ ХОТИТЕ
  10. Часть седьмая и последняя. Правила психологической безопасности или как не попасть на плохой тренинг