<<
>>

З. Русская философия

Разрабатывая проблемы логотерапии, Франкл не оставил без внимания и русскую философию, и прежде всего таких ее представителей, как Ф. М. Достоевский и Л. Н. Толстой, которые уже с конца XIX века начинают все более овладевать сознанием западноевропейских мыслителей, настраивая их в обстановке развившегося антропологического кризиса на поиски «человека в человеке».

Сам Франкл, соглашаясь с тем, что его «концепции каким-то образом созвучны русской душе», отвечал: «Что ж, в свою очередь на меня огромное влияние оказали сочинения таких писателей, как Достоевский и Толстой (которых я постоянно цитирую в своих трудах)»35.

а) Ф. М. Достоевский. Интерес Франкла к творчеству Достоевского, разумеется, во многом определялся сходством их каторжно-концлагер-ных судеб. В этом убеждает сравнение «Записок из Мертвого дома» одного и «Психолога в концлагере» другого.

Достоевский Франкл

«Наш острог стоял на краю «Теперь... проступают очер-

пропасти... Тут был свой танияогромнейшего лаге-

особый мир, ни на что более ря... Многим из нас стали

не похожий, тут были свои мерещиться ужасные карти-

особые законы, свои костю- ны... Меня охватил страх...

мы, свои нравы и обычаи, и всем нам предстояло секун-

заживо Мертвый дом, жизнь да за секундой, шаг заша-

- как нигде, и люди особен- г°м входить в великий ужас,

ные». свыкаться с ним». «Различались все разряды (каторжников. —С. 3.) по платью: у одних половина куртки была темно-бурая, а другая серая, равно и на панталонах — одна нога се-рая, а другая темно-бурая... Головы тоже брились по- разному: у одних половина головы была выбрита вдоль черепа, у других поперек».

«Нас гонят куда-то, нас бреют — не только головы. Ни одного волоса не остается на теле. Мы едва узнаем друг друга... Да теперь у тебя действительно нет ничего, кроме собственного тела. Нет даже волос — нет ничего, кроме нашего в самом прямом смысле голого существования».

«Не понимаю, как я выжил «Да мало ли что еще оказа- в ней (каторжной казарме. - лось возможным (в концла- С. 3.) десять лет... шум, гам, гере. — С. 3.)! Полгода но- хохот, ругательства. Звук цепей, чад, копоть, бритые головы, клейменные лица, теле, много дней подряд не

умываться... не мыть руки, вечно грязные от земляных работ... Приходишь к выво-

сить одну рубашку, пока она буквально не истлеет на

всему привыкающее, и, я думаю, это самое лучшее его определение»36.

лоскутные платья, — все — обруганное, ошельмованное... да, живуч человек! Человек есть существо ко ДУ>что пРав был Достоевский, определив человека как существо, которое ко всему привыкает. Если бы нас спросили, на сколько это верно, мы бы ответили: «Да, это так. Человек ко всему привыкает. Но не спрашивайте нас — как»37.

Франкл учится у Достоевского главному - как остаться человеком в моменты, когда уже кажется, что жизнь уходит из последних жил, когда больше не видишь никакого смысла в соб-ственном существовании. Русский писатель показал ему неразрывность нравственного сознания

человека с решением вопроса о смысле жизни. Проблема им ставится так: «Имеет ли моя жизнь смысл?», или: «Неужели ж я для того только и устроен, чтоб дойти до заключения, что все мое устройство одно надувание?»38.

Достоевский сознает, что здесь невозможен однозначный ответ: в равной мере оправданно как положительное, так и отрицательное решение. Но человек, если он исполнен высоких нравственных побуждений, должен стремиться осмыслить свою жизнь, утверждаясь на положительных идеалах, достигаемых положительными же средствами.

В своих произведениях писатель настойчиво проводит идею о том, что общественное устройство, основанное на страданиях и крови невинных людей, не имеет ни смысла, ни ценности. Человек не примет действительность, которую он не может признать совершенной, даже если его будут убеждать в том, что она - лучшая из возможных; в нем всегда будет торжествовать жажда полноты жизни и свободы.

Герой Достоевского восклицает: «Я не успокоюсь на компромиссе, на беспрерывном периодическом нуле, потому только, что он существует по законам природы и существует действительной.

Если не изменить моих подлинных желаний, говорит далее этот герой, то «покамест я уж не приму курятник за дворец. Пусть даже так будет, что хрустальное здание (то есть осмысленная человеком действительность. - С. 3.) есть пуф, что по законам природы его не полагается и что я выдумал его только вследствие моей собственной глупости... Но какое мне дело, что его не полагается. Не все ли равно, если он существует в моих желаниях, или, лучше сказать, существует, пока существуют мои желания?.. Я... все-таки не скажу, что я сыт, когда я есть хочу... Уничтожьте мои желания, сотрите мои идеалы, покажите мне что-нибудь лучше»40.

Таким образом, человек, в представлении Достоевского, с одной стороны, ко всему привыкает - к загнанности, безволию, отсутствию цели; но с другой стороны, он весь «подполье», то есть воплощение свободы и желаний, устремление к утверждению своего Я, своего духа.

Франкла не могло оставить равнодушным подобное воззрение на человеческую сущность. Как и Достоевский, он в концлагере пришел к убеждению, что если человек перестает ценить самого себя, то он превращается в «номер» - «мертвый илиживой»41. Однако он разошелся с Достоевским в одном существенном пункте - в вопросе о критерии ценности, долженствующим руководить поведением и помыслами человека.

Достоевский Франкл

«Я смотрю наих (ка- «Я понял, я принял ис- торжников. - С. 3.)блед- тину - только любовь (к

ные лица, на их бедные близкому человеку. - С.З.) постели, на всю эту не-проходимую голь и ни-есть то конечное и выс-шее, что оправдывает на- щету, - всматриваюсь - и ше здешнеесуществова-

точно мне хочется уве- ние, что может нас воз-

риться, что все это не вышать и укреплять! Да,

продолжение безобразно- я постигаю смысл того

го сна, а действительная итога, что достигнут че-

правда. Но это правда: ловеческой мыслью, по-

вот слышится чей-то эзией, верой: освобожде-

стон; кто-то тяжело отки- ние - через любовь, в

нул руку и брякнул це- любви! Я теперь знаю,

пями.

Другой вздрогнул что человек, что человек,

во сне и начал говорить, у которого нет уже ниче-

а дедушка на печи мо- го на этом свете, может

лится за всех «право- духовно — пусть на мгно- славных христиан»,

вение — обладать самым зом того, кого он любит»43.

слышно его мерное, ти-д им для себя _ об хое, протяженное: «1ос- поди Иисусе Христе, помилуй нас!..»42.

Итак, Франкл, как и Достоевский, видит единственный способ возвышения в страданиях - это удержание в себе образа того, кого любишь. Но объекты любви у них разные: для Достоев-ского - это Христос, для Франкла - родители, жена, вообще все те, кто когда-либо осчастливил его своим приветом. Разумеется, это не означает, что Франкл сторонился религии. Напротив, он всегда по существу оставался верующим челове-ком, при этом даже испытывая особенное влече-ние к евангельскому учению, поскольку оно, на его взгляд, «как никакая другая религия - если

отвлечься здесь от буддизма - понимает пози-тивную ценность страдания»44.

Но он своеобразно понимал Бога, вовсе не интересуясь, насколько подлинной является его религиозность. Бог для него есть «собеседник на-ших интимных разговоров с самим собой»45. Это определение Бога имеет операциональный харак-тер и, следовательно, оно приемлемо для всякого человека, независимо от того, верующий он или нет. Поэтому невозможно рассуждать о вере так, чтобы она «застывала», превращалась в «вещь». Ее нельзя удержать словом, как персональность человека, как совесть, как свободу. Вера есть факт экзистенции, а не сознания.

Этого-то как раз не принимал Достоевский. Он не только хотел жить верой в Христа, но и сознательно наделял его образ чертами, которые соответствовали требованиям его ума. Еще буду-чи в ссылке, в 1854 году, он писал в письме к Н. Д. Фонвизиной следующее: «Я скажу Вам про себя, что я - дитя века, дитя неверия и сомнения... Каких страшных мучений стоила и стоит мне жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных.

И, однако же, Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен; в эти минуты я люблю и нахожу, что другими любим, и такие-то минуты я сложил себе символ веры, в котором все для меня ясно и свято. Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но с рев-нивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось оставаться со Христом, нежели с истиной»46.

Франкл не может позволить себе верить вне истины; но истина эта не имеет отношения к знанию. Вера может проистекать только из соз-нания смысла, и это делает ее не просто лично-стной, но и анонимной. Оттого совсем не важно, кому вы себя отдаете - Христу или Иегове. Наше стремление верить в Бога свидетельствует о том, что мы «оказались в точке абсолютного нуля». Но стоит нам вырваться «из последнего дна», как тотчас возникает «законное» желание называть богом самих себя, то есть признавать себя духовными существами, способными руководить своей самостью, утверждать твердость духа. В вере, согласно Франклу, определяется цель стремлений человека, и она не имеет никакого отношения к формальному исповеданию, бого-словию. Здесь очевидно его расхождение с пози-цией Достоевского.

б)JI. Н. Толстой. Отдавая предпочтение личностному отношению к вере, Франкл опирался на религиозные рассуждения Толстого, связан-ныес проблемой смыслоутраты. На это он сам указывает в своем докладе «Современная литература глазами психиатра». Приведя случай из своей лечебной практики, когда ему в одной американской тюрьме предложили обратиться по радио к некоему ЭйронуМитчелу, которого через несколько дней должны были казнить в газовой камере, он пишет: «И как вы думаете, что я рас-сказал Митчелу? Я пересказал ему повесть Тол-стого «Смерть Ивана Ильича». Как вы знаете, в ней говорится о человеке, который перед смер-тью вдруг осознал, что у него была совершенно бездарная жизнь.

И благодаря этому прозрению он так высоко поднялся над собой, что сумел в ретроспективе наполнить смыслом, казалось бы, абсолютно бессмысленную жизнь»47.

Вообще надо заметить, что тема смыслоиска-ния всегда составляла излюбленный мотив твор-чества Толстого. Стоит хотя бы обратиться к его «Исповеди». Вот он, пожелав уяснить собствен-ное жизненное призвание, приходит к выводу, что на пути науки, реального знания остается без ответа вопрос о смысле жизни. Тогда он стал ис-кать этого разъяснения в самой жизни, среди людей «своего круга». Он обнаружил, что все они разделяются на четыре разряда - по своим представлениям о выходе «из того ужасного по-ложения, в котором мы все находимся»48. Для первого из них выход заключался в простом не-ведении: «Люди этого разряда - большею частью женщины или очень молодые или очень тупые люди - еще не поняли того вопроса жизни, кото-рый представился Шопенгауэру, Соломону, Буд-де»49. Ко второму разряду относились «эпику-рейцы»; эти люди, зная безнадежность жизни, стремятся всемерно пользоваться благами жизни, или, как пишет Толстой, «лизать мед самым лучшим образом, особенно если его накопилось много»50. О представителях третьего разряда ска-зано: их «выход есть выход силы и энергии». Он состоит в том, чтобы, поняв, что жизнь есть зло и бессмыслица, «уничтожить ее»51. И таких людей становится все больше и больше, замечает Толстой. Наконец, для четвертого разряда свой-ственен «выход слабости», то есть тот, о котором говорится: «тянуть жизнь», наперед зная, что «ничего из нее выити не может» .

Ни один из этих «выходов», естественно, не удовлетворил Толстого. Тогда он начинает присматриваться к тому, как живет остальной народ, «все эти миллиарды». И тут он обнаруживает, что «смешно заблуждался», полагая, будто «жизнь моя, Соломонов и Шопенгауэров есть настоящая, нормальная жизнь, а жизнь миллиардов есть не стоящее внимания обстоятельство»53. Толстой глубоко сожалеет о «заблуждении гордости своего ума», не позволившей ему «ни разу не подумать: да какой же смысл придают и при-давали своей жизни все миллиарды, жившие и живущие на свете?»54. Выходило, что у них есть какое-то особое, «неразумное», знание, которое наделяет их пониманием смысла жизни. И Тол-стой прозревает: это неразумное знание есть «ве-ра, дающая возможность жить»55. Эта вера совсем не та, которой учит церковь. Она свободна от всяких богословских догм и обрядовых установлений. В ней нет ни учения о Троице, ни о божественности Христа. Сфера ее компетенции не разум, но чувства, личностное воление человека, направленное на установление разумного отношения к миру.

Толстой так излагает символ этой «всечеловеческой религии»: «Верю в Бога, которого понимаю как Дух, как любовь, как начало всего. Верю в то, что Он во мне и я в нем. Верю в то, что воля Бога яснее, понятнее всего выражена в учении человека Христа, которого понимать Богом и которому молиться считаю величайшим кощунством. Верю в то, что истинное благо че-ловека - в исполнении воли Бога, воля же Его в том, чтобы люди любили друг друга и вследствие этого поступали бы с другими так, как они хотят, чтобы поступали с ними, как и сказано в Еванге-лии, что в этом весь закон и пророки»56.

Суммируя взгляды Толстого, можно сказать, что вся трагичность бытия человека проистекает вследствие смыслоутраты; выход же из этого со-стояния дается только верой, причем той, которая изложена в учении человека Христа, - верой, наполняющей жизнь смыслом и любовью.

Франкл много и основательно изучавший ре-лигиозные трактаты Толстого, во всем соглаша-ется с великим писателем, кроме одного пункта: он не считает учение Христа первейшей и окон-чательной опорой смыслоискания. Так, он не разделяет представление последователей еван-гельского учителя о том, что страдание сделалось осмысленным для человека только после крестной смерти Спасителя. «Ибо в тот момент, - замечает Франкл, - когда вы перестаете верить в Иисуса Христа, страдание стало бы бессмысленным! Так далеко я не могу идти с ними»57. Тем самым он как бы дистанцируется от Толстого (как, впрочем, и от Достоевского!), настаивая на тезисе, что вера сама по себе, без сознательного участия воли, еще не приносит освобождения от страданий, не укрепляет дух в поисках смысла. Позицию Франкла можно было бы выразить следующим образом: вера без воли мертва, - в противоположность евангельской максиме: вера без дел мертва. Одно безусловно важно для создателя логотерапии - это то, чтобы воля человека видела перед собой цель; этой целью является вообще «другой» - «друг или женщина, живой или мертвый». Для многих это может быть и Бог. «Дру-гой», любящий нас и любимый нами, не позволит человеку просто так мучиться и просто так умирать. В глазах «другого» мы перестаем быть жалкими, сохраняем «стойкость и в жизни, и в смерти». «Другой» - это цель нашей жизни, ко-торая наделяет нас волей к смыслу.

Следствием внутренней полемики с Толстым явилась перемена взглядов Франкла на сущность человека. Если он поначалу вслед за Достоевским склонялся к мысли, что человек есть существо ко всему привыкающее, то изучение Толстого укрепило его во мнении, что человек - «это существо, которое всегда решает, кто он»58. Человек сам ответствен за собственное бытие и са-моутверждение в мире. Эта идея и придает антропологическую завершенность теории логотерапииФранкла.

<< | >>
Источник: Замалиева С.А.. Человек все решает сам. Логотерапия и экзистенциальная антропология Виктора Франкла. — СПб.: Университетская книга,2012. — 142 с.. 2012

Еще по теме З. Русская философия:

  1. Телеграммы Русского Собрания и П.А. Столыпин.
  2. З. Русская философия
  3. Новая русская речь
  4. Духовные основы поэтики русской литературы.
  5. Русская литературнообщественная мысль первой четверти XIX века.
  6. Православие и католицизм. Деятельность Кирилла и Мефодия. Славянский алфавит. Церковнославянский язык. Принятие христианства на Руси. Первые русские православные подвижники. Раскол в славянском мире на католическую и православную части, его культурноисторические следствия
  7. Глава восьмая. Русская идея в цивилизационном развитии
  8. ИСТОРИЯ РУССКОЙ НАУЧНОЙ ПСИХОЛОГИИ
  9. Предисловие к русскому изданию
  10. РУССКИЙ язык
  11. 9. Развитие русской эстетической мысли
  12. ИСТОРИЯ РУССКОЙ ДУШИ
  13. РУССКАЯ НАЦИОНАЛЬНАЯ ИДЕЯ
  14. ИСПАНЦЫ И РУССКИЕ МИССИЯ ИСПАНИИ
  15. Понятие о русском национальном язике
  16. [ПРОБЛЕМА ДЕЯТЕЛЬНОСТИ В ФИЛОСОФИИ И ПСИХОЛОГИИ]1
  17. б) Прусская реформа и французское влияние
  18. Философия и медицина Востока о печени
  19. Русские психиатры, «унесенные ветром». Некоторые незаслуженно забытые имена