<<
>>

Глава 8. Постмодернизм и социальный конструкционизм

ВВЕДЕНИЕ

Термин «постмодернизм» может показаться нам странным, когда мы впервые слышим его. Действительно, разве мы живем не в современную эпоху? Разве может какой-либо предшествующий период по отношению к настоящему моменту быть более современным? Как можем мы говорить о периоде после современности, если современность — это то, что происходит сейчас? И все же был изобретен такой термин, как «постмодернизм», для обозначения тотальной революции в мышлении о литературе, философии и науке.

Постмодернизм отвергает наследие «модернистского» («современного») мышления, начало которого он относит к эпохе Просвещения XVIII столетия. Он предрекает, что современный период истории подходит к концу и мы вступаем в постсовременную эпоху. Модернизм поставил человека в центр Вселенной и провозгласил его рациональным существом, которое может использовать свои рациональные способности для приобретения нового знания и обеспечения прогресса человечества. Однако постмодернизм ставит под сомнение притязания модернизма. По отношению к сфере психологии используется также термин «социальный конструкционизм», обозначающий знание, сконструированное конкретной социальной группой и не имеющее силы за пределами этой группы. Некоторые авторы используют термин «постмодернизм» и по отношению к психологии либо употребляют его наряду с термином «социальный конструкционизм».

Говоря кратко, постмодернизм и социальный конструкционизм утверждают, что невозможно прийти к объективному пониманию мира, поскольку все знание социально сконструировано из слов, которые обретают свои значения благодаря социальным процессам, и эти значения изменяются от группы к группе и от одного периода времени к другому. Знание представляет собой не более чем совокупность социальных конвенций, выраженных в языковой форме. Наша реальность состоит из слов, с помощью которых мы описываем эту реальность.

Мы неразрывно вплетены в ткань культурных значений, и эти культурные, или «локальные», значения представляют собой все, что мы когда-либо способны знать. Истина — не что иное, как согласованность взглядов, а ошибка — просто расхождение во мнениях, ибо каждый прав со своей точки зрения. Согласно Квэйлу (Kvale, 1990), постмодернизм представляет собой не столько систематизированную теорию, сколько интерпретацию существующей культуры.

РАЗВИТИЕ И НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ

Постмодернизм

Термин «постмодернизм» (известный также как «по-мо» [ро-то] или «помо» [рото]) впервые был

употреблен в 60-х годах по отношению к литературной критике и затем распространился на архитектуру, танец, театр, живопись, киноискусство, музыку и, наконец, на более широкий культурный контекст (R. Brown, 1994). Одними из первых провозвестников этой системы явились такие французские философы, как Жак Деррида и Мишель Фуко. Деррида (Derrida, 1992,1997) утверждал, что язык не может обеспечить истинного выражения чего-либо, включая мир. Реальность содержится только в текстах (языке), а тексты лишены стабильности и противоречат сами себе. Философия также состоит только из письменных источников, которые не соотносятся ни с психическими репрезентациями, ни с логикой, а лишь с другими письменными источниками. Философские поиски референтов или якорей (точек привязки) в мире остаются тщетными, настаивает Деррида, — ибо единственная реальность фиктивна (вымышленна, в смысле литературна [fictional]). Реальность есть лишь то, что содержится в определенных паттернах слов; а поскольку они изменяются для каждого читателя, меня-ется и сама реальность. В результате интерпретаций, предлагаемых несколькими различными читателями, появляется повествование, которое является продуктом этих интерпретаторов, а вовсе не авторских значений (смыслов). Смысл возникает из развития непрерывно меняющегося настоящего и его контекста. Поскольку окончательный смысл отсутствует, единственным показателем реальности становится правдоподобность повествования или интерес, который оно представляет для определенной культуры в определенный исторический период.

Однако, противореча самому себе, Деррида утверждал, что в его собственных текстах четко определены те значения, которые ему удалось понять.

Деррида также развил теорию, которую он назвал «деконструкционизмом». Данный термин образован сочетанием слов конструкция (созидание, construction) и деструкция (разрушение, destruction) и означает, что устаревшее разрушается и замещается новым. Это процесс развенчания (undermining) текста с целью демонстрации того, что согласованность — это результат определенных способов использования языка и культурных паттернов, в частности, тех, которые служат принижению роли женщин и небелых людей по отношению к привилегированному положению белых мужчин. Таким образом, деконструкция — это привлечение внимания к тому, что было опущено и сделано незаметным. Данный процесс приводит к уничтоже-нию (undoing) или разрушению (collaps) текста. Применение деконструкции к научным письменным источникам может выявить исторические и социальные влияния, лежащие в основе социальной конструкции, и продемонстрировать тот факт, что объективности не существует. Основной акцент данной процедуры, согласно Рихтеру (Richter, 1992), переносится на разрушение, а не на созидание.

Фуко (Foucault, 1980) также подвергал сомнению представление о том, что язык является носителем

211

какой-либо истины. Он утверждал, что язык определяет наше мышление, а следовательно, мысли не могут отражать мир. Язык обретает свою форму под воздействием коренящихся в нашей культуре силовых источников, благодаря которой он структурирует нашу жизнь. Третий французский философ Жан-Франсуа Лиотар (Jean-Francois Lyotard) распространил взгляды данной системы на физические науки, утверждая, что научный язык — это игра, в которой самый богатый игрок имеет наибольшие шансы считаться правым. Иными словами, наука становится средством установления господства (власти) через свои притязания. Как и Лиотар, Фуко указывает на такие силовые источники влияния, в особенности — на политику и бюрократию.

Эти источники оказывают влияние на научные решения и интерпретации, тем самым лишая науку ее нейтральности. Обретают силу закона те научные притязания, которые исходят от обладающих властью и которые служат их личным и социальным интересам, поскольку наука является продуктом силовых источников, питающих ее. Будучи последовательным в своих взглядах на науку как представляющую собой лишь инструмент власти и не имеющую законных прав притязать на истину, постмодернизм признает, что он также не может претендовать на законность своих оснований и является лишь прагматическим подходом.

Появившаяся в последнее время литературная те-ория (Eagleton, 1983; Fish, 1980) также оказала влияние на развитие постмодернизма и социального конструкционизма. В противоположность давней традиции, согласно которой письменные источники содержат информацию или являются выражением взглядов автора, «новая критика» («new criticism») утверждает, что автор не имеет власти над тем, что он намеревается сообщить. Вместо этого центральным является значение (смысл) для читателя, и сам читатель создает то, что означает текст. Каждый читатель реконструирует текст при каждом прочтении. Следовательно, текст не имеет единственного значения, как не имеет он и устойчивого значения.

Если деконструкционизм и литературная теория имеют дело преимущественно с литературными текстами, то постмодернизм, как это имеет место в случае Дерриды и Фуко, оспаривает философские и научные претензии на объективное знание. Данную линию размышления подхватывает Рорти (Rorty, 1979). Он также относится к числу философов, отмечающих, что философия (а также, можем мы добавить, и большая часть психологии) предполагает, что психические репрезентации мира или психические процессы делают знание возможным. Он называет эту точку зрения «разум как зеркало» — разум, отражающий внешний мир. Вся совокупность допущений западной философии и науки о знании покоится на данной метафоре, считает он. Вопреки этой традиции Рорти утверждает, что мы можем оправдать (justify) (по)знание только как социальный процесс с использованием языка, а не как отношение

между познающим субъектом и реальностью.

«Мы принимаем (understand) знание, когда принимаем (understand) социальное оправдание (обоснование) доверия к нему, и таким образом, для нас отпадает необходимость рассматривать его как точность репрезентации» (р. 170). Попытки философии продемонстрировать объективность и рациональность как точные репрезентации мира, утверждает он, являются упражнениями в самообмане; ибо предполагаемая объективность и рациональность состоит не более чем из поддерживаемых в настоящий момент дискурсов и диалогов. А эти дискурсы обладают значениями только в рамках социального контекста. Идея разума как зеркала также позволяет провести границу между философским изучением психических событий как источника знания и научным изучением физических событий как источника знания. Философия претендует на изучение репрезентаций, а наука — на изучение репрезентируемых объектов. Постмодернизм отказывается от традиционных поисков объективности или реальности, находящейся вне лингвистической системы, и обращается к исследованию социального дискурса, языковой системы, в рамках которой мы достигаем локального соглашения о том, что представляет собой мир.

Поскольку логика и фактические свидетельства больше не являются основанием знания, место, ранее занимаемое этими столпами западной культуры, позволено занять коммуникации. Коммуникация демократична, ибо каждый волен сообщать другим о своих мнениях и убеждениях и быть в курсе того, что сообщают другие. Знание больше не является преро-гативой элиты, использующей логические аргументы и фактические свидетельства. Постмодернисты отказываются от элитной экспертизы знания и научных авторитетов и становятся собственными экспертами и авторитетами. Так как знание не является принадлежностью какой-либо особой группы или личности, каждый может объявить себя преподавателем любого предмета и преподавать его остальным. Никто не может являться учителем универсального знания или истины, поскольку таковых не существует. А раз не существует окончательных истин, разногласия также становятся невозможными: каждый индивид обладает своей собственной истиной в рамках определенного социального контекста или «дискурсивного сообщества» («discourse community»).

Постмодернисты, однако, практикуют «игру веры» («believing game»), и предполагают искренность го-ворящего, прежде чем решить, что из декларируемого им они готовы принять.

Постмодернизм подвергает сомнению не только предпосылку, что реальность может быть познана независимо от ее вербальных описаний, но также и предпосылку о существовании индивидуального познающего или «субъективного я» независимо от дис-курсивного сообщества. Познающий сливается с познаваемым. Наши «я», утверждают постмодернисты, это социальные конструкции, чей опыт неотделим от

212

социальных взаимодействий. Фактически люди обладают множеством «я», каждое из которых функционирует особым, присущим только ему образом, с тем чтобы отвечать конкретным социальным условиям. Поскольку мир и наши «я» представляют собой социальные конструкции, человеческая жизнь состоит из игры. Игра замещает собой представление о познаваемом реальном мире. Человек может играть с чувством собственного «я». Постмодернистский образ жизни принимает — и даже с восторгом — то, какими вещи представляются в окружающем социальном контексте, осознавая, что это то, чем они не являются. Некоторые сторонники данной системы даже полагают, что постмодернизм может предложить решение проблем нашего общества. Однако вопреки такому представлению, постмодернизм отвергает идею человеческого прогресса. Разрешение данного противоречия могло бы состоять из конкретного набора слов (pattern of words), которые обретают смысл только будучи частью локальных социальных взаимодействий.

Наука, с точки зрения постмодернизма, это набор сложных культурных конвенций, которые сформировались в западной культуре на протяжении определенного исторического периода. А потому наука не является, как мы обычно полагаем, совокупностью знаний или методологий по проверке предположений и теорий о природе, а лишь дискурсом или дискуссией, создаваемой нашим интерпретирующим сообществом как часть комплекса политики, экономики и социального контекста. Как и в отношении любой социальной группы, поскольку знание коренится в нормах данного сообщества, оно не имеет силы за пределами этой группы. Следовательно, притязания науки на познание мира являются лишь вопросом социальных конвенций; ее претензии на истину имеют не больше оснований, чем заверения предсказателей. Как средство, разработанное для отыскания предполагаемой истины, научная методология имеет смысл только в рамках конвенций социального научного сообщества, которое и наделяет эту методологию смыслом.

С точки зрения постмодернизма, ученые являются причиной многих болезней общества, а образование — их служанкой. Образование в современном виде, от начальной школы до университета, сформировалось еще в эпоху Просвещения и нуждается в замене. В авангарде постмодернистской культуры, выступающей против всех зол науки и образования, стоят литература, псевдонаука и антинаука, с литературой во главе.

Постмодернизм подчеркивает роль взаимодействий в локализованных контекстах. Он рассматривает субъективного индивидуума и объективные универсальные законы как абстракции укорененности человека в мире. Что имеет смысл и что является истинным — вопрос тех решений и последствий этих решений, на которых сходятся люди. Постмодернизм замещает универсальные системы знания

локальным знанием, а универсальные смыслы знания — локальными смыслами. Такие полярные оппозиции, как универсальное/индивидуальное или объективное/субъективное, уступают место локальному контексту (Kvale, 1990).

Развивая идеи Дерриды, Фуко и Рорти, постмодернизм придает важное значение языку. Язык не отражает реальность; вместо этого каждый отдельный язык в каждой локальной ситуации создает свою собственную реальность. Индивидуальное «я», как говорящий, уступает место говорящему как посреднику (medium). Культура выражает себя через говорящего, функционирующего в качестве посредника (Kvale, 1990). Таким образом, язык децентрализует человека (лишает его центрального места во вселенной). Речь (language) — это не передача информации, а повествование о культуре, история, в которой рассказчик и слушатель взаимно определяют свое место в социальном порядке. Функция повествования — поддерживать ценности и социальный порядок в сообществе, члены которого, участвующие в использовании языка, являются частью данного сообщества. Отказавшись от поисков универсальной истины или смысла и перенеся акцент на коммуникацию, культура находит новую роль для повествователя. Повествователь не просто передает информацию слушателю, оба они (в процесс коммуникации) переопределяют свое положение в социальном порядке.

Большинство психологических систем пыталось обнаружить универсальные законы, но одна система, гуманистическая психология (см. главу 4) исповедует то, что Квэйл (Kvale, 1990) назвал «культом индивидуальности», придавая основное значение человеческой «самости» (self): самоопределению, самоактуализации и т. д. Как гуманистическая, так и бихевиористская психология отрывают человека от его контекста, утверждает Квэйл, и этой деконтекстуализации подвергаются как испытуемые при проведении экспериментов, так и пациенты при прохождении психотерапии. Квэйл находит, что для современной психологии характерна двойная абстракция, при которой деконтекстуализуется как индивидуум, так и его поведение. Он отмечает, что попытка квантифицировать (количественно измерить) психологические события, а также предпосылка об уникальности индивидуума сменяются в постмодернизме изгнанием индивидуума или «я» с того центрального места, которое он занимал в бихевиористской, гуманистической и когнитивной версиях модернизма, и отведением ему роли стороны языковых и контекстуальных отношений.

Квэйл считает, что современная психология движется в неверном направлении и «оторвана от социальной реальности постмодернистской эпохи» (р. 50). Как наука, она пребывает в состоянии «ин-теллектуальной стагнации» и ведет паразитическое существование, цепляясь за неврологию, вычислительную технику (computer science), генетику, лингвистику и т. п. Далее он утверждает: «Если психологическая установка, постулирующая замкнутое

213

индивидуальное я с его психическим аппаратом, а также двойная абстракция, отрывающая человеческую деятельность как от своего контекста, так и от своего содержания, являются интеллектуальными тупиками, то психология как наука о человеческой деятельности, возможно, уже не поддается реабилитации» (р. 50). Однако постмодернизм уже вторгся в ряд областей психологии. Он указывает на феноменологию (см. главу 12), экологию (см. главу 7) и ролевую психологию как на родственные постмодернизму направления, а также отмечает ряд других направлений психологии, развивающихся в сторону постмодернизма. Так, социальная психология занялась изучением вопроса власти, поскольку власть предполагает социальные значения; вопроса личной идентичности как социальной конструкции; а также вопроса использования повествований в социальных науках, где повествование принимается или отвергается в зависимости от его последовательности — от того, насколько осмысленна рассказываемая история. В прикладной сфере семейная терапия определяет социальную единицу — семью — как языковую систему, в которой терапевт выступает в качестве инициатора диалога. Патология рассматривается теперь как коренящаяся скорее в структуре языка, чем в сознательной или бессознательной части разума.

Квэйл утверждает, что исследования с использованием качественного анализа могут стать центральным методом в психологии, позволяющим погрузиться в мир интерсубъективных значений. Такие качественные исследования представляют собой лингвистический поворот в философии науки. Общение между двумя индивидами замещает собой модернистскую конфронтацию психолога с природой. А конвенциональные значения замещают собой поиск объективной реальности.

Социальный конструкционизм

Общие положения. Хотя мы можем обнаружить большое разнообразие типов социального конструк-ционизма, за исключением специально оговоренных случаев, мы будем иметь в виду строгий, или радикальный, конструкционизм, представленный работами Кеннета Гергена (Kenneth Gergen). Далее следует ряд основных исходных положений, выдвинутых Гергеном (Gergen, 1994b), главным архитектором социального конструкционизма.

• Существующее, чем бы оно ни было, не имеет требований к тому, как оно выражено.

• Отношения между людьми, которые культурно и исторически обусловлены, определяют формы выражения, посредством которых люди познают мир. Ни мир, ни генетические детерминанты, присущие индивидуумам, не порождают описаний или конструкций мира. Такие конструкции являются результатом социальных взаимодействий. Знание является не достоянием индивида, а побочным продуктом отношений между членами сообщества.

• То, в какой степени любое конкретное описание мира остается актуальным с течением времени, зависит от социальных процессов, а не является вопросом объективной истинности (validity). Описание может оставаться тем же, в то время как мир меняется, либо описание может меняться, в то время как мир остается тем же. Хотя научные методологии были основаны на представлениях, которые впоследствии изменились, эти методологии до сих пор ис-пользуются для научных описаний. В рамках научных сообществ эмпирические методы связаны с претензиями на истину. Эти сообщества подвергают проверке теории и принимают выводы, основывающиеся на использовании инструментов, статистики и других техник, принятых сообществом. Их «ритуалы» позволяют им делать предсказания. Однако научный метод не обладает «гарантией контекстной независимости», позволяющей ему претендовать на истину в большей степени, чем могут претендовать на нее другие методы описания.

• Значение (importance) языка вытекает из той роли, которую он играет в структурах отношений. Язык не является ни зеркалом или картой мира, ни референтным событием или внутренним процессом, а представляет собой социальный взаимообмен. Язык — это не идеи в головах людей, а бесконечные ряды означающих (signifiers), которые не обладают единственным значением (meaning) или означаемым (signification). Интеллигибельность возникает как результат повторяющихся паттернов слов, а слова обретают свои значения из контекстов отношений.

• Социальное сообщество может оценивать, подтверждать (validate) или не подтверждать утверждения, порождаемые в рамках данного сообщества, но не может делать этого по отношению к другому сообществу. Ученые могут оценивать работу ученых, но не служителей культа (cultists), и наоборот. Любая оценка — это оценка культурой того, что составляет ее часть и имеет для нее определенную ценность. Если оценка, произведенная посторонней группой, может быть сообщена оцениваемой группе и будет иметь в ней смысл, то «реляционные границы смягчаются» (р. 54).

Претензии на истину. Конструкционисты (в частности, Gergen, 1985, 1994b) настаивают, что претензии на истину на самом деле являются претензиями на то, что данное заключение обоснованно (warranted) или оправданно в том смысле, что другие принимают ту же группу слов, посвященную данному вопросу. (Конструкционисты избегают таких слов, как удостовериться, продемонстрировать, показать, доказать, подтвердить, подкрепить (фактами), определить.) Они утверждают, что никакая теория или знание не может обосновать свою истинность ни с помощью фактических свидетельств, ни с помощью логики, поскольку такое обоснование предполагает круговую аргументацию: А обосновывает Б, а Б обосновывает А. Или если Б используется для обоснования А, нам необходимо некое В, которое обосновы-

214

вало бы Б, но в этом случае требуется Г для обоснования В, и так до бесконечности. С другой стороны, если эмпирический подход использует логику или логический подход использует эмпирические данные для подтверждения своих претензий, тем самым он подрывает собственные позиции. Мы можем апеллировать только к «групповым конвенциям», настаивают конструкционисты. Они также отмечают, что любые интерпретации наблюдений и эмпирических данных варьируются от одной социальной группы к другой и от одной культуры к другой, и даже утверждения о существовании врожденного (inherent) когнитивного знания зависят от эмпирических методов. Следовательно, у нас нет никаких средств заложить какое-либо основание. Все интерпретации и все логические аргументы зависят от конкретной социальной группы, в которой формируются данные интерпретации, и лишены согласованности или интелли-гибельности за ее пределами. Поскольку мы социально конструируем вещи, само наблюдение неотделимо от этих конструкций. Никакое научное основание или знание невозможно.

Конструкционизм ничего не отрицает и не утверждает относительно мира или того, что находится за (его) пределами либо в (его) пределах. Социальный конструкционизм сам является социально сконструированным и предлагает свою позицию как форму интеллигибельности. Конструкционизм не может провозгласить себя системой, имеющей какое-либо превосходство над другими видами знания, как и не пытается заместить собой эти конкурирующие виды знания. Его интересует лишь то, какими преимуществами и недостатками обладает каждый из них. Он не спрашивает другие подходы об их заключениях относительно истинности и ошибочности, а предлагает им «играть с возможностями и практиками, согласующимися с интеллигибельностью, и оценивать их по сравнению с другими альтернативами» (Gergen, 1994b, p. 79). Аналогичным образом он не предлагает собственной позиции по вопросу моральных ценностей, но открыт для исследования в научной и других областях. Хотя он подходит к вопросам морали и этики как к относительным и полностью определяемым социальным контекстом, он не предлагает платформы, с которой можно было рассматривать другие позиции; поскольку все они являются взаимозависимыми с культурой и историей и с позиций одного невозможно оценивать другой. Мораль обретает свое значение исходя из «культурной интеллигибельности». Она является «формой коммунальной партиципации» (р. 103) в конкретном сообществе.

Поскольку все факты, вся информация, все процедуры, вся интеллигибельность — социальны, теорию невозможно подтвердить или опровергнуть, сопоставляя ее с реальным миром. Тем не менее Герген (Gergen 1994b) придерживается точки зрения, что при условии достижения соглашения в обозначениях и согласовании паттернов поведения науки могут предоставить полезные процедуры, информацию и

программы культуре, для которой наиболее важным фактором является «теоретическая интеллигибельность».

Язык. Конструкционисты утверждают, что любые притязания на истину имеют в своей основе социальные конвенции языка. Поскольку эти конвенции меняются от группы к группе, а язык никогда не является однозначным и всегда содержит разные значения для различных групп и исторических периодов, он не может использоваться в качестве носителя истин о мире. Следовательно, невозможно подвергать проверке гипотезы, невозможно установить какие-либо фундаментальные истины о мире, так как они тоже структурируются языком. Помимо того что существуют барьеры между различающимися между собой групповыми значениями, исследователь всегда может привлечь более общие (широкие) предположения относительно контекста своих гипотез, так что та или иная их формулировка никогда не сможет быть окончательно подтверждена как истинная или опровергнута как ложная (Stam, 1990).

Хотя язык и не является носителем истины или рационального мышления, он все же обеспечивает средства для взаимопонимания; и эти акты взаимопонимания зависят от способа социального использования языка. Из повествовательных текстов члены сообщества конструируют свои версии реальности. Научные письменные источники представляют лишь одну из версий реальности, которая имеет не больше прав претендовать на истину, чем литература. То, что мы называет знанием, это не более чем нечто, по поводу чего мы пришли к социальному соглашению, представленному в языке. Наше знание, наши реальности состоят из слов, которые мы упорядочиваем с целью описания этих реальностей. Мифология, фольклор, наука и оккультизм представляют собой социальные конвенции, имеющие свое основание в исторических и культурных языковых конвенциях. Язык, а не индивидуальные разумы или когниции, обеспечивают для нас возможность структурировать мир в соответствии с особенностями использования языка конкретной социальной группой и особенностями ее контекста (Gergen, 1994b).

Конструкты традиционной психологии. Герген (Gergen ,1994b) отмечает, что трудно найти референты таких конструктов, как личный опыт, осознавание (awareness) и сознание (consciousness); однако спрашивая, как используются данные слова, чему посвящены те типы дискуссий, в которых они фигурируют, и какого рода социальные дискурсы их содержат, мы можем деобъективизировать эти конструкты и поставить вопрос о том, представляют ли они какую-либо реальность. При этом мы будем использовать психологические дискурсы как средство участия в определенных социальных отношениях, а не как попытки отражения какой-либо реальности. Харре (Нагге, 1986а) утверждает, что эмоции не существуют в том смысле, в котором существуют вещи или присущие людям психологические черты, а были со-

215

циально сконструированы в субстанциальной форме лишь относительно недавно. А согласно Хейли (Haley, 1963), такие понятия, как вхождение в контакт со своими чувствами, проработка определенных эмоций, избавление от них и приобретение свободы в выражении чувств, относятся к области народной психологии (folklore psychology).

Большинство конструкционистов критически настроены по отношению к конструкту «разума» и к конструкту мозга как его заместителя. По мнению Коултера (Coulter, 1989) разум, или субъективность, есть взаимодействие. Такие его атрибуты, как характер или опыт, являются производными культуры. Он находит, что антропоморфные характеристики, которыми наделяется мозг, практически лишены смысла, как и утверждение, что мой мозг, а не я сам, испытывает жажду. «Предположение о том, что это мой мозг нуждается в стакане воды, чтобы утолить жажду, является в лучшем случае неудачной шуткой» (р. 123). Зрительные впечатления, утверждает он, не находятся в мозге или где-либо в другом месте, хотя мозг может участвовать в их появлении. Утверждение о том, что мы имеем (получаем) впечатления, не обязательно предполагает, что мы ими обладаем, и следовательно, что они где-то локализованы. «Иметь деньги» — предполагает их конкретное местонахождение, но «иметь возражение» — нет. Аналогичным образом иметь зрительное впечатление не предполагает его местона-хождения. То, что предполагается в качестве продукта, находящегося внутри нас, разума или мозга, на самом деле возникает в ходе наших повседневных интеракций.

Герген (Gergen, 1994b) указывает на то, что мента-лизм снова возвратился в психологию в форме когни-тивизма, и демонстрирует противоречия, возникающие при использовании таких конструктов, как репрезентации, ментальные карты и т. д. Он также указывает на то, что менталистские термины используются для определения других менталистских терминов. Герген призывает вытащить разум из головы и поместить его в сферу социального дискурса. Скарр (Scarr, 1985), напротив, предлагает конструкционис-тскую позицию, которая является в значительной степени менталистской/когнитивистской: знание — это конструкция человеческого разума. Сенсорные данные фильтруются через познавательный аппарат наших органов чувств и превращаются в восприятия и когниции. Человеческий разум также конструируется в социальном контексте (р. 499).

Это последнее утверждение возвращает разум в сферу социальных конструкций, однако автор отдает предпочтение менталистским конструкциям. Харре (Нагге, 1987) превращает разум в диалоги (conversations), организованные вокруг таких тем, как обязанности, ожидания и этические отношения. Иными словами, наш разум конструируется в диалогах, а потому не обладает независимым существованием.

Обвинения в адрес традиционной психологии.

Герген (Gergen, 1997) перечисляет ряд обвинений, с которыми социальный конструкционизм выступает в адрес психологии. К ним относятся подрыв демократии и роли сообщества, поддержка идеологии ин-дивидуализма, выступления в пользу патриархальной системы, проповедь нарциссизма и пособничество западному колониализму. Поскольку психология стремится к объективности, утверждает Герген, она подавляет альтернативные точки зрения, тем самым солидаризируясь с тоталитаризмом. Ее вера в истинность своих методов препятствует установлению диалога с альтернативными подходами. Герген не имеет возражений против общепринятых психологических методов исследований, но лишь по-скольку те не претендуют на истинность, распространяющуюся за пределы языка сообщества исследователей. Векслер (Wexler, 1987) обвиняет психологию в поддержке корпоративного либерального капитализма, в котором менеджеры и работники со-трудничают друг с другом, полагая, однако, что социальный дискурс может помочь нам понять, каким образом история формирует как культуру, так и личностные характеристики. Сходную точку зрения высказывает Герген (Gergen, 1997), считающий, что конструкционист может значительно расширить возможности психологического исследования.

Обращаясь к примерам, демонстрирующим недостатки деконтекстуализировашгой психологии, можно указать на работу Кашмена (Cushman, 1991), критикующего с позиций конструкционизма книгу Дэ-ниэла Стерна (Daniel Stern, 1985), посвященную развитию в младенческом возрасте. Кашмен приводит следующий ряд критических замечаний: положение Стерна о том, что младенцы начинают отличать себя от других объектов и людей — что у них формируется чувство собственного Я, — не является универсальным, как утверждает автор, а представляет собой интерпретацию с точки зрения белых представителей среднего класса, живущих в условиях западной культуры конца XX века. Стерн помещает Я внутрь организма, где оно выступает в качестве господина, направляющего наше поведение; он наделяет Я и другими чертами, которые рассматривает как универсальные. Однако жители племени Чевонг (Chewong) из Малайзии помещают Я в печени, а древние египтяне помещали его в сердце. Жители западно-африканского племени талленси (tallensi) верят, что Я относится к прошлому и контролируется внешней силой. Индусы также верили в то, что Я относится к прошлом}', но считали, что оно контролируется внутренней силой. Стерн игнорирует эти культурные различия, свидетельствующие о том, что предлагаемая им модель характерна лишь для не-большой части мира, хотя автор полагает, что она имеет врожденный и универсальный характер. Если Я действительно является врожденным, странно, почему лишь столь небольшая часть земного шара разделяет данное представление. Приводимые Стерном данные скоре всего достоверны и надежны, однако

216

его интерпретация этих данных является культуро-специфичной, как и его интерпретация бессознательного, утверждает Кашмен:

«Заявляя, что он обнаружил научные доказательства того, что человеческий младенец автоматически формируется как западный младенец, Стерн делает крайне политическое заявление. Он неявно предполагает, что пустой, нецелостный, нарциссический, дезориентированный и изолированный современный западный индивидуум, для которого поддержание глубоких личных отношений и сотрудничество в общественных начинаниях составляют почти непреодолимые трудности, представляет собой естественную и единственно возможную форму человеческого бытия» (Cushman, 1991, р. 217).

Обращаясь к традиционной психологии, Кашмен утверждает, что поскольку человеческие существа конструируются локальными группами, а психология это игнорирует, «психологическая программа невыполнима» (р. 206). И поскольку претензии психологов на истину базируются на лабораторных экспериментах, «привилегированном источнике», который они рассматривают как изолированный от истории и политики, «деконтекстуализированная психология», являющаяся результатом таких исследований, «политически опасна». Иллюстрацией этого факта, указывает Кашмен, является попытка Стерна вменить в вину гипотетическому Я изоляцию и отчуждение, оставляя вне поля зрения социальные и политические структуры, вероятно, фактически ответственные за такое положение вещей.

Приводимый ниже отрывок представляет собой свидетельство того, что сторонники конструкциониз-ма предрекают грядущий конец объективизма с его поддержкой сил социального зла:

«Практически невозможно найти такую гипотезу, эмпирическое свидетельство, идеологическую установку, литературный канон, ценностное убеждение или логическое построение, которое нельзя было бы развенчать, опровергнуть или дискредитировать с помощью тех или иных имеющихся в нашем распоряжении средств. Только крайняя предвзятость, сила привычки или болезненная месть униженного эгоизма способны оказать достаточно мощное сопротивление тем интеллектуальным разрушительным средствам, которыми мы располагаем. В наши дни в научном мире всем заправляют капиталистические экс-

плуататоры, проповедники мужского шовинизма, культурные империалисты, поджигатели войны, фанатики WASP*, бесхребетные либералы и догматики от науки. Однако силы уничтожения и обезглавливания не ограничиваются научным истэблишментом. Постэмпирики находят обилие объектов для своей критики во всех слоях общества. Оплот эмпиризма может быть обнаружен во всех сферах, где принимаются решения на высшем уровне — в правительстве, бизнесе, армии и т. д. ...Революция в разгаре, повсюду летят головы, и нет пределов потенциальным разрушениям» (Gergen, 1994b, p. 59-60).

Другие версии конструкционизма. В качестве альтернативы строгому конструкционизму некоторые авторы утверждают, что мы должны рассматри-вать конструкционистский мир как имеющий некий объективный базис, чтобы избежать солипсизма, представления о том, что не существует ничего, кроме собственного Я. В противном случае исследованию может подвергаться лишь социальный базис со-циальных конструкций.

Разновидность, получившая название контекстуального конструкционизма, отвергает солипсизм и оставляет место основаниям (знания), принадлежащим миру природы и выходящим за пределы конструкций социального сообщества. Этот подход призывает обратиться к здравому смыслу, предполагающему, что знание возникает при контакте с реальным миром, включающим многие контекстуальные условия, оказывающие влияние на конструкционистские исследования. «Сам факт получения информации от информантов оказывает влияние на форму и содер-жание реакций. Исследователи и аналитики, как бы они не старались, не могут не привносить собственные интересы, если не свои профессиональные программы (agendas), в свое взаимодействие с информантами» (Sarbin & Kitsuse, p. 14).

Один из аргументов, развиваемых в данном направлении, гласит, что для того чтобы более полно понять конструкции обычного человека с улицы, конструкционист должен обращаться к чему-либо поддающемуся объективной проверке (Best, 1993). Конструкционистская программа социального действия, включающая такие проекты, как улучшение положения нуждающихся, престарелых, женщин и социальных меньшинств и сохранение естественных мировых ресурсов, также требует изменить свой подход в соответствии с условиями повседневной жизни в мире. Это изменение точки зрения могло последовать в направлении, указанном философом и психологом Джоном Дьюи, утверждающим, что знание состоит во взаимодействиях между людьми и их

*WASP — сокр. от White Anglo-Saxon Protestant («белая кость», «истинные американцы», т. е. американцы англо-саксонского происхождения и протестантского вероисповедания, которые в период образования США считали себя и считались другими элитой общества). — Примеч. науч. ред.

217

миром; началом знания не является та или иная теоретическая система. Очень близких позиций придерживается интербихевиоральная психология Кантора (см. главу 10).

Примером контекстуального интеракционизма является критика Андерсеном (Andersen, 1994) IQ как меры интеллекта. Он полагает, что существуют две «метафоры» интеллекта. Согласно одной из них, интеллект — это решение задач в уме, а согласно другой, контекстуальной, интеллект — это «оцениваемое качество взаимодействий и взаимоотношений человека со своим окружением» (р. 126). Он находит, что IQ часто используется вместо более точного термина «показатель IQ-теста» («IQ test score»), что приводит к овеществлению данного конструкта. Кроме того, когда конкретные ответы тестируемых на вопросы теста преобразуются в числовые абстракции тестовых показателей IQ, эти показатели являются порождением разума (creations), а не исходными данными. Многие авторы теорий интеллекта не принимают во внимание тот факт, что интеллект является конструкцией, а не природным (естественным) явлением. «Реальным существованием обладают показатели тестов интеллекта (IQ), но не сам интеллект (IQ); IQ принадлежит царству хоббитов, единорогов, крошечных фей и других мифических созданий» (р. 132). Последствия этого неразличения проявляются и в утверждении о том, что IQ является нормально распределенной переменной; при этом упускается из виду тот факт, что исследователи разработали тест таким образом, чтобы его результаты соответствовали колоколообразной кривой распределения, которая вовсе не присуща природным явлениям.

Субъективность, утверждает Андерсен, появляется с появлением индивида, однако социальный процесс придает ей публичную объективность. Он уподобляет данный подход к объективности системе пожарной сигнализации, в которой отдельные датчики, расположенные в различных местах, каждый в своем субъективном ракурсе, в совокупности определяют объективное местонахождение очага пожара. Используя аналогичное сравнение, он отмечает, что психометрический подход к измерению интеллекта, с его игнорированием того обстоятельства, что интеллект является конструкцией, встречает возражения со стороны различных дисциплин — с присущих каждой из них точек зрения, — а это может привести к более объективному пониманию интеллекта. Психометрическому подходу, как механистическому взгляду на объективность, он противопоставляет объективность контекстуального интеракционизма, согласно которому интеллект понимается как взаимодействие между тестирующим и тестируемым, контекстом тестовой ситуации и мыслительными процессами тестируемого.

Такой видный пионер конструкционизма, как Ром Харре (Harre, 1986b), вероятно, также может быть отнесен к лагерю контекстуального конструкциониз-

ма. Мы познаем внеличностный (non-personal) мир вокруг нас, полагает он, проводя исследование с помощью диалогов, аналогично тому, как физики исследуют мир с помощью теорий. Естественно, утверждает Харре, наша собственная социальная система накладывает ограничения на наши познавательные возможности, однако использование диалогов представляет собой практический подход. Один из социально-психологических подходов, называемый «реализмом», или «трансцендентальным реализмом», также, вероятно, является родственным контекстуальному конструкционизму (Manicus & Secord, 1983). Он пытается положить конец общепринятой в социальной психологии практике использования оторванных от реальности экспериментов, включая такие задачи, как дилеммы торга и заключенного, и заместить их повествованиями в духе исторического исследования, которые схватывали бы значения вещей для людей в обыденной жизни. Сторонники данного подхода не отвергают объективности («обоснованной доказуемости» («warranetd assertibility»)) и не настаивают на тотальной относи-тельности.

Данцигер (Danziger, 1997) проводит различие между «мягкой», или «светлой», версией конструкционизма и его «мрачной» версией. Светлый кон-струкционизм не только не претендует на то, что он является путем к истине, но и проповедует терпимость к любым путям, пока идущие по ним не пытаются указывать, в каком направлении идти другим. Смысл непрерывно конструируется языковыми со-обществами. Темный конструкционизм подчеркивает роль отношений власти и тот факт, что они реализуются в социальных структурах и в человеческом теле, в частности, в биологии пола (biology of gender). Власть устанавливается и поддерживается благодаря конвенциям, закрепляемым письменными документами и институционализированными социальными практиками. Таким образом, маловероятно, что локальные социальные процессы могут явиться источником социальных реформ, указывает Данцигер; а следовательно, множественность точек зрения, за которую выступает постмодернизм, может не достичь своей цели.

Раисе (Reiss, 1993) выступает в пользу скорее «постпозитивистской», чем постмодернистской позиции. Он солидарен с постмодернистами в их отрицании окончательных истин и автономных фактов, однако он также отвергает постмодернистский тотальный релятивизм. «Релятивизм неприемлем для постпозитивистов, поскольку он отвергает возможность накопления доброкачественных (fair) научных данных, соответствующих научным стандартам. Далее, если все точки зрения относительны, то у нас нет способов обосновать более высокую эффективность одних форм социального и личного изменения по сравнению с другими» (р. 6). Он отмечает, что взгляды, претендующие на статус знания, публикуются и обсуждаются с целью прийти к более глубокому по-

218

ниманию тех или иных событий в мире, хотя при этом признается, что данное понимание может измениться с появлением новых взглядов. Он подчеркивает, что исследователь должен изложить свои исходные предпосылки (систему постулатов), так чтобы другие могли оценить их обоснованность, равно как и результаты основанных на них исследований, ибо факты являются таковыми только в рамках контекста, заданного исходными предположениями.

Конструкционизм и конструктивизм. Герген (Gergen, 1994b) различает, с одной стороны, конструктивизм в том виде, в каком он фигурирует в работах Жана Пиаже и Джорджа Келли, и с другой стороны — социальный конструкционизм, который он сам проповедует. Согласно Пиаже, ребенок ассимилирует реальность, но в то же время, благодаря когнитивной системе, аккомодируется (приспосабливается) к миру. Следовательно, индивидуум, а не социальная группа, конструирует реальность. Согласно Келли, индивидуум конструирует (construes) или интерпретирует мир на личном уровне, однако, несмотря на это, объективный мир существует. Таким образом, и Пиаже, и Келли верят в реальность, существующую независимо от социальных процессов. Гриер (Greer, 1997) проводит аналогичное различение, указывая на то, что конструктивисты придержи-ваются более традиционной точки зрения, чем кон-струкционисты — точки зрения, полагающей реальность, стоящую за социальными конструкциями знания. Конструкционизм отвергает как «разум», так и «мир», как обладающие реальностью вне дискурсивного сообщества, тогда как конструктивисты предполагают реальность этих сущностей.

Как конструктивисты, так и конструкционисты высказывают сомнения в том, что существует какая-то «фундаментальная» (базирующееся на установленных истинах) эмпирическая наука, являющаяся универсальной; к тому же и те и другие подвергают сомнению конструирование знания в уме на основе наблюдений. Каждый из подходов утверждает, что сама методология науки формирует (определяет) знание, а не добывает (открывает) его. Конструкционисты утверждают, что и научные методологии, и полученные на их основе результаты являются продуктами доказательств и умозаключений, представленных в языке, а потому социально «оговоренных» («negotiated»). Конструктивисты придерживаются точки зрения западного индивидуализма с его представлением о (по)знании как о врожденном индивидуальном процессе. Для конструкциониста индивидуальность — это функция социальных отношений, как и личность, мотивы, эмоции, память и мышление, которые также являются таковыми функциями, а не компонентами разума или Я. «Индивидуумы — это

сконструированные сущности; они являются теоретическими конструкциями, социальными по происхождению» (Stam, 1990, р. 246). Конструкционисты полагают социальную причинность, тогда как некоторые конструктивисты оставляют место для причинности, базирующейся на свободной воле. Конструктивисты идут еще дальше, чем конструкционисты, и полагают, что язык формирует (constitutes) социальную реальность, а не только функционирует в качестве носителя социальных соглашений (Niemeyer, 1995). Конструктивизм придает большее значение биологической причинности поведения, тогда как конструкционизм приписывает причинность исключительно социальным процессам (Hardy, 1993)1.

Предложенная Келли (Kelly, 1955/1991) «психология личных конструктов» вдохновила других авторов на попытки развить его теорию, объединив ее с социальным конструкционизмом (Mancuso, 1996). Келли утверждает, что мы интерпретируем мир в терминах наших индивидуальных когнитивных конструктов, опосредующих для нас мир. Именно эти опосредованные интерпретации придают миру смысл. Согласно версии теории Келли, развитой Мэнкьюзо (Mancuso), посредниками являются личные смыслы (private meanings). Личные конструкты принимают входные сигналы, исходящие от мира, и организуют их в смысловые значения вещей. Каждый индивидуум обладает иерархической системой таких конструктов и использует различные конструкты с различными входными сигналами, помогающие ему понимать мир. Это делает интерпретации конкретного человека — а не интерпретации социальной группы — центральными в системе Мэнкьюзо. Данная теория ближе к идеям когнитивной обработки информации, чем к социальному конструкциониз-му (Wortham, 1996); последний полагает, что инди-видуальные интерпретаторы являются частью более широкого дискурсивного сообщества и «заперты» внутри интерпретативных процессов этого сообщества (Burkitt, 1996). Уортхем (Wortham) оспаривает менталистские утверждения Мэнкьюзо о личной сфере / внутреннем мире: «Предположение о том, что нам необходимо допустить существование внутреннего мира, чтобы объяснить осмысленный опыт, приводит нас к неразрешимому вопросу о достоверности внутренних интерпретаций, о свободной воле и детерминизме и т. д... Конструкты, придающие смысл нам и нашему опыту, настолько тесно переплетены с родственным контекстом (relational context), что этот факт заставляет нас предполагать, будто они интер-нализованы в индивидуальном разуме» (р. 81-82).

Феминизм и конструкционизм. В союзе с постмодернизмом конструкционизм выступает с феминист-

1 Лиддон (Lyddon, 1995) дает краткую характеристику многочисленных версий конструктивизма и классифицирует их в соответствии с четырьмя родами причин по Аристотелю: формальной, материальной, действующей и финальной. Прават (Prawat, 1996) описывает шесть типов, в ряду которых социальный конструкционизм Гергена и тесно связанный с ним постмодернизм Рорти составляют единый стиль.

219

ской оценкой науки, в которой наблюдается значительное преобладание мужских представлений в области методологии и интерпретации. Эвелин Келлер (Evelyn Keller, 1983), получившая подготовку в области теоретической физики, указывает на то, что женский подход к научным проблемам привносит в науку ценный взгляд, который может оказаться весьма плодотворным, примером чему является разработанная Барбарой МакКлинток (Barbara McKlintock) процедура изучения генетики семян (corn genetics), предполагающая поиск организации и функции, а не рассматривающая ген как командный центр, обладающий абсолютной властью. Это позволило получить результаты, за которые МакКлинток была удостоена Нобелевской премии по медицине в 1983 году, но при этом ей пришлось бороться с мужским негативизмом в отношении некоторых ее концепций и финансирования ее исследований. Келлер утверждает, что женщинам свойственно заниматься поисками более сложных взаимодействий, тогда как мужчины часто пытаются обнаружить лишь линейные причинно-следственные связи. Это привело мужчин к переоценке контролирующей роли ДНК, не принимая при этом во внимание ее взаимодействия с другими молекулами. Аналогичное замечание делает Бон-ни Спэниер (Bonnie Spanier, 1995), микробиолог и специалист по женским исследованиям (women's studies). Несмотря на наличие фактов, свидетельствующих об интеракционной роли самых различных сложных молекул, проведенный ею обзор учебников и журнальных статей показал, что для них типичен один и тот же шаблон приписывания гену контролирующих функций и помещения его на вершине иерархии молекул в клетке.

Большинство ученых-феминисток хотели бы привлечь больше женщин в сферу науки и придать ей качественное измерение, сохраняя количественное (Nemecek, 1997). Вдобавок они хотели бы, чтобы наука уделяла внимание социальным ценностям и ген-дерным предрассудкам, под влиянием которых находятся ученые. В этой связи стоит напомнить, что признание факта влияния на эксперименты необъективности как самих исследователей, так и испытуемых, привело к внедрению в научную практику двойного слепого эксперимента. Результаты многих более ранних исследований могут быть поставлены под сомнение, поскольку в течение многих лет такие средства контроля отсутствовали. Однако многие феминистки пытаются выйти за рамки вопросов мето-дологического контроля. Они призывают перейти от взгляда на науку как мужскую прерогативу к рассмотрению ее как общечеловеческой сферы деятельности, которая рассматривает и развивает различные точки зрения и отказывается от представлений о мужском интеллектуальном превосходстве — превосходстве, основанном на политической власти, а не на критериях науки, даже если оно является непред-намеренным и неучтенным. Более широкий подход, утверждают они, будет способствовать только разви-

тию, а не деградации науки. «Сама природа является нашим союзником, полагаясь на которого мы можем создать импульс к действительным изменениям: ответы со стороны природы каждый раз заставляют нас пересматривать термины, в которых конструируется наше понимание науки» (Keller, 1995, pp. 175-76).

Критические замечания, аналогичные сделанным в отношении генетики, могут быть направлены и в адрес господствующих тенденций в психологии: использования количественных методов в ущерб качественным и предположения линейной причинно-следственной зависимости в допущении об управляемом мозгом организме или вызываемых средой реакциях.

Вторжения в другие области. За последние двадцать лет конструкционизм приобрел господствующее влияние в области женских исследований и в социологии, в особенности в исследованиях социальных проблем, а также в некоторых разделах антропологии. Меньшего успеха он добился в психологии (Sarbin & Kitsuse, 1994), за исключением социальной и педагогической психологии, в которых ему удалось занять достойное место. (Когнитивизм также приобрел значительное влияние в социальной психологии, тогда как наиболее традиционное направление в социальной психологии переместилось в школы бизнеса.) Герген (Gergen, 1985) хотел бы ввести конструкционизм во все разделы психологии, поскольку он считает психологию — как и другие науки — «формой социального процесса» (р. 266).

<< | >>
Источник: Смит Н.. Современные системы психологии./Пер. с англ. под общ. ред. А. А. Алексеева — СПб.: ПРАЙМ-ЕВРОЗНАК,2003. — 384 с. . 2003

Еще по теме Глава 8. Постмодернизм и социальный конструкционизм:

  1. Содержание
  2. ОРГАНИЗАЦИЯ КНИГИ
  3. Волюнтаризм: первая классическая система.
  4. ЛОГИКА НАУКИ
  5. Глава 8. Постмодернизм и социальный конструкционизм
  6. ПОЛУЭКСПЛИЦИТНЫЕ ПОСТУЛАТЫСОЦИАЛЬНОГО К0НСТРУКЦИ0НИЗМА
  7. ФЕНОМЕНОЛОГИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ В США
  8. ХАРАКТЕРИСТИКИ КАЖДОЙ КАТЕГОРИИ ПРИЧИННОСТИ