<<
>>

7. КЕИТ: одиночество и потребность

Внешним зрением мы видим предметы и материю, оно сооб­щает нам о мире вещей. Наше внутреннее видение есть видение процессов, течений. Мы удивляемся, когда вдруг сносят здание на углу Юниверсити и Хай-стрит.

Чего-то недостает в знакомом нам объективном мире. Точно так же мы удивляемся, когда часть нашего образа Я, которая была привычной (“Я молодой человек”), уступает место другой (“Я человек средних лет”). Мы ждем, что окажемся неизменными даже в тех областях (таких, как возраст), в которых, как мы знаем логически, мы меняемся.

Мы даже ожидаем, что наши эмоции окажутся постоянными. “Несколько минут назад я был зол и кричал на тебя. Теперь я испытываю облегчение и даже теплые чувства к тебе. Что это со мной, что делает меня таким изменчивым? Только поверхностные чувства меняются так быстро”. Так говорит здравый смысл, и он чертовски ошибается. Чувства текут и развиваются. Их выраже­ние способствует движению. Если мы не понимаем этой простой истины, то чувствуем себя глупыми и уязвимыми, на самом деле выражая совершенно нормальное состояние. “Поскольку я был зол минуту назад, лучше мне продолжать злиться на тебя, а то ты по­думаешь, что я не придаю этому значения, или же отомстишь мне теперь, когда я не вооружен своим гневом. Я должен придумать что-нибудь, чтобы продолжать злиться на тебя”. Таким образом, взаимоотношения страдают, и накапливается горечь.

Когда я доверяю своему внутреннему видению, я знаю свои чувства, переживаю их поток и не должен добиваться последова­тельности, более свойственной объектам, нежели живым людям.

Кейт боялась бесконечных изменений внутренней жизни. Они причинили ей много боли в детстве и по-прежнему казались несу­щими угрозу. Она пыталась найти в жизни дорогу, которая убе­регла бы ее от опасностей и неопределенности бытия. Иногда ка­залось, что это ей удается, но цена, которую она платила за это, была чрезмерной.

Но все равно она бы, вероятно, сохранила свою жесткую, защитную модель жизни, если бы это не начало разру­шительно влиять также и на ее профессиональную карьеру.

Это как джокер в колоде. Каждый из нас, как и Кейт, торгу­ется из-за того, что тебе обещают безопасность и успех с минималь­ными опасностями из тех, что угрожали в детстве. Игра, которую мы ведем с судьбой, обычно включает в себя уступку части нашей жизненной силы, части нашего полного осознания своего внутрен­него чувства, части нашего потенциала в обмен на кажущуюся защиту. Это сделка с дьяволом — продажа души, и, как говорит об этом легенда, она заканчивается не в нашу пользу.

Однажды ранней весной, в субботу, когда ей было одиннадцать лет, Китти проснулась позже, чем обычно, со странными смешан­ными ощущениями. В какой-то мере она чувствовала облегчение, и это было хорошо, потому что в последнее время была напряжен­ной и раздражительной. Но, с другой стороны, Китти чувство­вала какое-то смутное неудобство, которое не могла сразу опреде­лить. Затем, когда она торопливо выяснила причину, чувство облегчения прошло. У нее было что-то мокрое между ног, и, про­ведя исследование, она поняла, что это кровь. Китти лежала не­подвижно, едва осмеливаясь дышать. Она была испугана, чувство­вала смутную вину, в панике пыталась вспомнить что-то, но не могла. Спустя очень долгое время она услышала шаги в коридоре и прошептала: “Мама! Мама!” Она боялась, что это ее отец или брат, и знала, что сейчас не может с ними говорить. Но ее никто не услышал, и она продолжала лежать так неподвижно, что у нее затекли руки и ноги.

Спустя еще какое-то время Китти услышала, как отец начал работать в саду, и догадалась, что брат, должно быть, тоже вы­шел из дома. Она собралась с духом, осторожно встала с постели и надела халат. Ступая на негнущихся ногах, она добралась до кухни и увидела, что мать моет посуду. С опаской Китти расска­зала матери, что обнаружила. Затем случилось что-то непонятное: мать сначала встревожилась, затем погладила дочку по щеке, и в ее глазах появились слезы.

Она отвела Китти в ванную, дала ей пояс, прокладку, показала, как их использовать, а затем велела Китти вернуться в постель.

Китти сделала, как ей сказали, но была удивлена. Мама редко плакала, за исключением ссор с папой, и это были совсем другие слезы, как заметила Китти. Вскоре мама принесла ей апельсино­вый сок, яйцо и тост, и Китти впервые испытала противоречи­вую роскошь завтрака в постели. Мама сказала, что все будет хо­рошо и что Китти может сегодня оставаться в постели. Более того, мама сказала Китти, чтобы она приготовила игру, в которую ей хотелось бы сыграть, и через некоторое время она, мама, придет и поиграет с ней. Это было просто чудо, потому что, хотя Китти очень любила игры, у мамы никогда не было времени поинтере­соваться ими. Китти поспешила достать “Монополию” и распо­ложить все как можно удобнее. Затем, когда все было готово, девочка стала ждать. Она решила даже не открывать книгу, что­бы, когда мама придет, ничто не задерживало начало игры.

Прошло некоторое время, прежде чем мама пришла, и несколь­ко раз Китти уже начала беспокоиться и перебирать карточки “Мо­нополии”. Но как только она услышала шаги, перемешала кар­точки и снова приготовилась к игре. Но мама заглянула в комнату и сказала, что сначала на минутку заглянет к миссис Гантли, со­седке напротив. Китти не была уверена, но ей показалось, что мама снова плакала.

Прошло еще некоторое время, и Китти почувствовала сначала нетерпение, а потом страх. Она попыталась читать книгу, но по­чему-то не могла как следует понять, что там написано. Она спра­шивала себя, что означает ее кровотечение, и хотя сначала ей очень понравилось, как реагировала мама, теперь она стала беспокоиться: может быть, что-то действительно с ней не в порядке и, может быть, поэтому мама плакала и вела себя так странно.

Наконец, еле дыша от страха, Китти пошла звонить миссис Гантли. Через некоторое время мама подошла к телефону, но ее голос был странным. Она сказала, что будет дома через несколь­ко минут и чтобы Китти все приготовила для игры. Почему-то Китти не задала ей те вопросы, которые собиралась задать. Вмес­то этого она вернулась в свою комнату, приготовила все для игры и снова стала ждать. Ожидание опять было долгим. Китти немно­го поплакала и стала думать, не позвать ли папу, который все еще работал в саду. Однако она даже представить себе не могла, как рассказать ему о кровотечении. Должно быть, она немного вздремнула, потому что когда она следующий раз взглянула на часы, было уже за полдень, и девочка немного проголодалась. Но когда она отнесла на кухню посуду, оставшуюся от завтрака, ей уже не хотелось есть. Вместо этого она опять позвонила миссис Гантли.

Хотя на самом деле ей не хотелось этого знать, но Китти поня­ла: голос матери звучит так странно, потому что та выпила. Она вспомнила и другие случаи, когда мать напивалась, а отец кричал и бил ее. На этот раз Китти не пыталась сдерживать слез. Она плакала и умоляла маму вернуться домой. Мать клялась, что сей­час же придет, но когда Китти вернулась в постель, она не стала слишком старательно готовиться к игре. Через некоторое время она услышала шум, должно быть, у входной двери, поспешно приго­товила игру и включила свет, потому что стало темнеть. Но, дол­жно быть, это был почтальон или еще кто-нибудь, потому что никто так и не вошел к ней в комнату.

И никто не пришел в течение всего дня, хотя Китти звонила еще раз и со слезами умоляла мать вернуться.

Когда мать, наконец, пришла домой, отец увидел, в каком она состоянии, и у них была ужасная ссора с криками. Потом, когда мать отправилась спать, папа заглянул на минутку узнать, все ли у Китти в порядке и не нужно ли ей чего-нибудь. Девочка едва взглянула на него, а отец не мог видеть ее, потому что она вы­ключила свет. Но ее голос был обычным и спокойным, и она ска­зала ему, что ей ничего не нужно.

Это было двадцать пять лет назад. С тех пор, используя все свои способности, Китти никогда не позволяла себе больше желать чего- либо от кого-то — до того дня, как она пришла ко мне в кабинет.

6 февраля

Когда доктор Кейт Маргейт впервые пришла ко мне, она вы­глядела как голливудский стереотип первоклассной гувернантки. На самом деле она была психологом. Кейт не пользовалась косме­тикой, носила невзрачный, хотя и хорошо сшитый твидовый ко­стюм и туфли, которые в их оправдание называют “практичными”. Выражение ее лица было сдержанным, умным и совершенно недо­ступным. Я имею в виду, что она улыбалась и хмурилась в соответ­ствии с тем, что говорилось, но без малейшего изменения выраже­ния, которое обычно оживляет лицо во время разговора. Кейт слегка реагировала на содержание моих слов, но совсем не реаги­ровала на меня как на человека, который с ней разговаривает.

Она честно призналась, что несколько раздосадована тем, что ей приходится обращаться за психологической помощью, но она понимает, что в последнее время работает не так хорошо, как рань­ше. Чувствуя свою ответственность перед работодателями, она понимает: нужно предпринять что-то, чтобы помочь себе снова вернуть рабочую форму. Такой была доктор Маргейт, когда-то в прошлом — Китти.

Доктор Маргейт постепенно поведала мне историю жизни, це­ликом посвященной разуму. Она добилась исключительных науч­ных результатов и, закончив свою докторскую диссертацию, по­ступила в исследовательский отдел крупной фармацевтической корпорации, где теперь занимает ответственный пост. Она выш­ла замуж за своего коллегу, но брак был недолгим и закончился внезапным холодным разрывом. У нее сейчас есть несколько зна­комых, с которыми у нее чисто деловые отношения, но нет ни­кого, с кем бы она была близка, и, разумеется, никого, в ком бы она позволила себе нуждаться или от кого была бы зависимой. Ее независимость была вызывающей: “Я не хочу нуждаться ни в вас, ни в ком-либо другом”. Таково было ее ясное послание. Разуме­ется, она почти не осознавала своего внутреннего чувства.

По мере выяснения ее истории (прошло много месяцев, преж­де чем она вспомнила то субботнее утро, которое я только что описал) она становилась все более захваченной собственным рас­сказом. Эта вовлеченность привела к первому из целого ряда пу­гающих событий.

10 июня

В то утро Кейт опоздала. Это само по себе было необычно. Она всегда приходила вовремя, всегда. Ее лицо стало напряженным, каким оно уже не было месяц или больше. Она не легла на кушетку: она никогда ею не пользовалась. Довольно напряженно уселась в большое кресло, явно не желая расслабиться. Я небрежно поздо­ровался с ней минуту назад в приемной, но она не ответила. Те­перь она сидела напротив меня, застыв, как камень, и молчала.

— Вы выглядите очень неприступной, Кейт.

Она немного нахмурилась, но ничего не сказала. Я ждал. Не­сколько минут мы оба молчали, затем она слегка пошевелилась, еще сильнее сжав сумочку в руках, и произнесла ровным голосом:

— Мне нечего сказать.

— Понимаю. — Снова молчание.

— Я рассказала вам о своей жизни. Что еще вы хотите знать?

— То, что вы переживаете прямо сейчас.

— Я сказала вам — ничего.

— Не могу поверить в это, Кейт. Выражение вашего лица про­сто кричит, ваше тело напряжено, и весь ваш вид говорит, что внутри вас происходит нечто очень важное.

— Если это и так, я ничего об этом не знаю. Кажется, вы по­нимаете мое поведение больше, чем я сама. Возможно, вы ска­жете мне, что происходит.

— Не знаю, но, кажется, вы очень рассержены или очень ис­пуганы.

— Если мне нечего сказать, — продолжала она, игнорируя мой ответ, — вероятно, нет смысла в моем пребывании здесь.

Внезапно мне показалось, что она собирается уходить, хотя на самом деле она не изменила своей позы.

— У меня такое чувство, Кейт, что вам хотелось бы найти хо­роший предлог, чтобы уйти прямо сейчас.

— У меня нет никаких причин оставаться. Мне больше нечего сказать вам. Вы либо не можете, либо не хотите ничего сделать, чтобы помочь мне.

Казалось, она сдерживает себя еще сильнее.

— Думаю, вы хотите разозлить меня. Тогда вы могли бы ска­зать себе, что ушли из-за моего гнева. — Я почувствовал, как на­пряглись мои щеки и подбородок: это служило сигналом того, что стрелы Кейт попали в меня.

— На самом деле у меня нет никакого желания злить вас, док­тор Бьюдженталь.

Она никогда не называла меня “Джим”, как большинство моих пациентов. Теперь, когда я услышал от нее свою фамилию, у меня появилось сильное чувство, что меня удерживают на определенной дистанции.

— Я просто хочу знать, можете ли вы сделать что-нибудь, что­бы помочь мне.

— Мне хотелось бы помочь вам, Кейт, если я в силах это сде­лать, но сейчас я чувствую: вы настроены против всего, что я мог бы сказать или сделать.

— Я внимательно выслушаю любое предложение, которое вы сделаете. Я не могу сделать большего.

Ее голос был обычным, а формулировки точными.

— Думаю, вы можете сделать гораздо больше, Кейт, но ясно, что как раз сейчас вы не можете позволить себе осознать ни одной из этих возможностей. Тем не менее, позвольте мне сделать одно предложение. Вы захвачены сейчас каким-то сильным чувством. Когда это началось?

— Я не знаю, что вы имеете в виду. На самом деле я не испы­тываю этого сильного чувства, которое, как вы считаете, у меня есть. А вы не думаете, что можете ошибаться?

Ирония в ее голосе была плохо прикрыта вежливым равнодуши­ем.

— О-оух! — Я вздохнул, но не ответил. — Да, Кейт.

Мой голос стал мягким, потому что я почувствовал, что ее страх растет.

— Да, я могу ошибаться. Я ошибался много раз. Но вот сей­час я не думаю, что ошибаюсь: вы испуганы и рассержены. Но, — поспешил я добавить, прежде чем она начнет возмущаться, — я действительно верю, что вы не испытываете этих или каких-либо иных чувств сейчас, когда мы с вами разговариваем.

— Я чувствую как будто камень или лед внутри, и ничего боль­ше.

Казалось, она напряглась еще больше в ответ на мой мягкий тон.

— Да, я верю вам, Кейт.

Я попытался снова говорить осторожным голосом. Ясно теперь, что сочувствие с моей стороны заставляет ее еще сильнее отстра­няться.

— Может быть, вы попробуете вспомнить все-таки, когда на­чалось это чувство окаменения?

— Боюсь, я действительно не знаю. Я часто это чувствую. Разве это важно?

— В последнее время вам не часто приходилось испытывать это чувство, Кейт.

Мне было необходимо заставить ее начать говорить.

— Кейт, скажите мне, что вы делали сегодня утром, прежде чем прийти сюда.

— Но я действительно не понимаю, какой смысл делать это. У меня было совершенно обычное утро.

Кейт задумалась:

— Я проснулась, позавтракала, привела в порядок корреспон­денцию и пришла сюда. Этим утром не произошло ничего необыч­ного.

— Как вы чувствовали себя, когда проснулись?

— О, зачем это... Ну, действительно, сейчас мне помнится, что довольно хорошо. Но давайте не будем больше тратить время. Вы можете чем-нибудь мне помочь, доктор Бьюдженталь? — на­смешливый тон немного уменьшился.

— Подождите, Кейт. Вы чувствовали себя довольно хорошо, когда проснулись. А за завтраком?

— Не помню. Я не отмечаю своих чувств, как вы знаете. Воз­можно, мне следовало бы. Вы думаете...

— О чем вы думали за завтраком, Кейт? Давайте же, порабо­тайте со мной.

Я почувствовал себя воодушевленным, хотел добиться от нее сотрудничества:

— Вы знаете, что хотите чувствовать себя лучше и лучше выпол­нять свои обязанности на работе. Попробуйте вспомнить, о чем вы думали за завтраком?

— О, не могу... Ну, я начала читать газету, а потом... — Она замолчала, и короткая вспышка понимания озарила ее лицо.

— Да, Кейт? — Я был мягок, но настойчив. Я начал волно­ваться.

— Я думала о предстоящем визите сюда и о том, что моя сестра сообщила мне: матери нужна операция, и...

Кейт дрожала. В ее глазах была боль.

— Ваша мать больна?

Темп замедлился но, быть может, ее напряжение каким-то об­разом связано с матерью или сестрой.

— Да, Нелли сказала, что это спина. Кажется, она упала в прошлом году. Да, действительно, я помню.

Я взял ложный след. Тон Кейт был слишком равнодушным, чтобы соответствовать ее взгляду, который я поймал минуту назад. Я надеялся, что пока не потерял нить.

— Кейт, а что вы думали о визите сюда этим утром? Я имею в виду, за завтраком.

— Я думала еще о некоторых эпизодах из моего детства, кото­рые могла бы вам рассказать. Я...

Внезапно она замолчала. Я снова испытал предчувствие.

— Кейт, что такое? Я почему-то думаю, что дело не в самих вещах, о которых вы собирались рассказать. Вы можете подумать об этом сейчас?

— Ну, на самом деле все очень просто. — Ее тон снова стал ле­дяным. Руки так крепко вцепились в сумочку, что пальцы побеле­ли. — Я поняла, что у меня возникли определенные чувства в про­цессе нашей работы. Думаю, это то, что называют “переносом”.

Конечно! Я должен был знать: потепление ее каменного Я пу­гало Кейт. Ее внутреннее основание начало просыпаться.

— Однако я позаботилась о них, так что больше нет никаких проблем. Мне хотелось бы, чтобы вы, наконец, оказали мне любезность и ответили на вопрос, который я задавала вам несколь­ко раз: можете ли вы помочь мне?

— И что это были за чувства, Кейт?

— Я сказала вам, что позабочусь о них.

Она говорила холодно и бесстрастно.

— Какие чувства, Кейт? — Я продолжал настойчиво, спокой­но и с надеждой.

— Ну, я поняла, что с нетерпением жду прихода сюда, чтобы больше рассказать вам о своей жизни. Конечно, не в этом смысл нашей работы. Я здесь не для того, чтобы получать дешевое удов­летворение от слушателя, которому плачу за свой рассказ.

Удар, рассчитанный на то, чтобы оттолкнуть меня, был слиш­ком очевиден.

— Вас пугает, что вы увлечены тем, что рассказываете мне о себе.

Я постарался быть мягким. Я не хотел пока пугать ее, обращая внимание на ее связь со мной. Я должен был помнить, что целых четверть века она не отваживалась вступать вообще ни в какие свя­зи с другими людьми.

— Это не только необязательно, но и совсем бесполезно, и, как я говорила вам...

— Очень полезно и совершенно обязательно для нашей работы, чтобы вы относились к своей жизни всерьез! — внезапно взорвал­ся я.

Было необходимо прорваться через ее отрицание своих чувств, по крайней мере, частично, иначе сеанс вскоре окончится, и она прекратит терапию, если ее увлеченность процессом (и мною) снова и снова будет нарушаться.

Лицо Кейт дернулось, когда она услышала мой резкий ответ. Она боролась с ответным гневом и попыталась снова надеть свою каменную маску.

— Я не понимаю, как... — она колебалась. — Я не думала, что эти чувства так важны для моей жизни, как вы говорите.

— Кейт, вероятно, в них много разных элементов. Однако для нашей работы именно теперь по-настоящему важно то, что вы начали соприкасаться со своей собственной мотивацией вашей жизни и деятельности.

Она размышляла об этом. Я спрашивал себя: не ввел ли я ее в заблуждение тем, что перевел внимание Кейт в сторону от ее от­ношения ко мне? Это было то, что пугало ее. В конце концов нам придется с этим столкнуться. Но пока Кейт не может этого выдер­жать, и мы никогда не продвинемся дальше, если сейчас она пре­кратит свои усилия. Эти чувства очень важны для нашей работы и для появления надежды на возрождение ее жизни. Кейт нужно помочь увидеть за сиюминутным и пугающим ее отношением ко мне более долговременный смысл. Я использовал слово “мотивация” совершенно обдуманно, потому что оно связано с ее сознательной озабоченностью своим желанием работать и может привести к боль­шей внутренней терпимости.

— Очень хорошо. Возможно, это так. Однако я хочу попытаться удержаться от того, чтобы мои чувства вторгались в нашу работу. — Пауза. — Теперь о тех событиях детства, о которых я хотела расска­зать вам... — Она снова начала подавлять свои эмоции. Я должен был попытаться помочь ей сохранить доступ к ним.

— Постойте, Кейт. Посмотрите на дело с другой стороны.

Тише, Джим, держись как можно более безлично и академич­но, оставаясь с ней в эмоциональном контакте настолько, насколь­ко она может выдержать:

— Нехорошо, если мы будем пытаться исследовать эмоциональ­ные огорчения, случившиеся в вашей жизни, которые влияют на вашу жизнь и работу, а вы одновременно раньше времени начнете их контролировать. Это целиком сведет на нет все наши усилия.

Это был решающий довод. Смог ли я достаточно понятно объяс­нить ей необходимость работать со мной над исследованием чувств? Она не хотела соглашаться на это, поскольку чувствовала, что это нарушит ее изоляцию. Такая возможность пугала ее, но это самое важное.

— Не понимаю, что вы говорите. Полагаю, вы постоянно пы­таетесь смутить меня. — Она говорила сдержанно и отстраненно, но была готова расплакаться, хотя ближе всего к поверхности на­ходился гнев.

— Вы сердитесь, Кейт. И, подозреваю, вы сердитесь потому, что начинаете кое-что понимать, и вам не нравится то, что откры­вается вашему пониманию.

— Кажется, вы продолжаете стремиться к тому, чтобы говорить загадками и заставлять меня догадываться, что вы имеете в виду. Это необходимо для нашей работы или такова ваша индивидуаль­ная особенность?

— Кейт, возможно, мой способ говорить отражает мои личные потребности; вероятно, это так. Но это сейчас неважно. Для вас более важно встретиться со своим внутренним осознанием, на­сколько это возможно в данный момент.

Черт возьми! Я сбился на всевозможные посторонние вопросы. Я слишком много болтаю. Так она совсем потеряет нить.

— Хорошо, возможно, но я просто не знаю, что я, по-ваше­му, понимаю.

Она была теперь очень далеко; слишком много словесных идей, неважно, насколько правильных.

— И, Кейт, вы сейчас не соприкасаетесь с этим, отчасти по­тому что вам необходимо похоронить все это под вашими протес­тами и сомнениями относительно моего стиля.

Я не знал, как помочь ей понять это, не вызывая у нее при этом чувства вины.

— Мои вопросы обидели вас или кажутся неадекватными?

Черт, опять! Она стремится еще больше отдалиться. Можно ли

вернуть ее назад?

— Нет, Кейт, вы меня не слышите.

— Мне кажется, что я слышу вас очень хорошо, но вы нароч­но говорите со мной очень туманными словами.

— Кейт, наш спор перешел в замкнутый круг. Позвольте мне попытаться прояснить все это. Я пытаюсь помочь вам осознать нечто внутри вас, что не сводится к набору ясно выраженных зна­чений и слов. Поэтому...

— Вы имеете в виду, что пытаетесь установить со мной нечто вроде телепатической связи?

Ого! Она действительно дошла до предела, стараясь удержаться от понимания.

— О, Кейт, нет. — Я был потрясен и огорчен. — В самом деле, я чувствую, что теряю целый ярд с каждым шагом, который я отвоевываю, пытаясь помочь вам понять, что происходит.

Ох-ох, я был уязвлен. Я услышал, как в моем тоне появились нотки гнева. Помни, что эта женщина борется со страхом, кото­рый, как она думает, может буквально уничтожить ее.

— Не знаю, о чем вы говорите. — Ее интонация содержала на­мек на что-то еще. Она сидела внешне сдержанная и далекая, в то время как я внутренне корчился, как уж на сковородке, и удив­лялся, куда делась моя отличная терапевтическая техника снятия сопротивления. Как Кейт была вооружена против субъективного!

— Кейт, — сказал я самым рассудительным и сдержанным то­ном (как ей понравится, если я сыграю с ней в ее же игру!), — Кейт, давайте посмотрим, сможем ли мы выяснить, куда зашли. Не могли бы вы попытаться сказать мне, что за чувства вы испы­тывали в тот момент, когда информировали меня о том, что не зна­ете, о чем я говорю?

— Ну, я была искренне озадачена тем, что вы так расстроились, и спрашивала себя, почему вы чувствуете необходимость припи­сать мне ответственность за это.

“Теперь поосторожнее, ты играешь не с любителем”, — напом­нил я себе.

— Думаю, таковы были ваши поверхностные чувства, Кейт. Я заметил нечто еще, какое-то иное чувство, которое возникло в ответ на мое огорчение и смущение. Не торопитесь, Кейт, может быть, вам удастся схватить что-нибудь?

Ответит ли она? Сможет ли найти дорогу назад?

— Нет. Не думаю, что у меня возникли еще какие-то чувства на ваш счет. Но разве это имеет значение?

Кейт так напугана. Она не может позволить себе большего осоз­нания — особенно по отношению ко мне.

— Да, это имеет значение, Кейт. — Я произнес эти слова по­давленно и с новым огорчением понял, что каким-то образом пытаюсь заставить ее почувствовать себя виноватой в том, что она опрокидывает все мои усилия. Я поменял свою позу и поискал более благоприятные перспективы:

— Как раз сейчас, Кейт, я внезапно осознал, что слишком ста­раюсь чего-то добиться от вас и своим тоном пытался заставить вас почувствовать свою вину. Мне это не нравится, но это так. Та­кое осознание мы должны разделить друг с другом, потому что мы...

— Я уверена, что если и сделала что-то, что огорчило вас, то ненамеренно, доктор Бьюдженталь.

Однако я не могу чувствовать себя в ответе за это, да и как иначе?

Кейт была величественна, высокопарна и демонстративно рав­нодушна, отбивая мои атаки. Я с облегчением заметил, что мы несколько превысили отведенное время.

— Ну что ж, Кейт, сегодня у нас не получилось достичь более глубокого взаимопонимания. Попробуем еще раз в четверг. О’кей? — Я улыбнулся, мой страх немного уменьшился, и я под­нялся.

Кейт поспешно и по-деловому поднялась, взяла жакет, сумоч­ку, подошла к двери и затем повернулась.

— Надеюсь, в четверг вы ответите на мой вопрос, доктор Бьюд- женталь. Мне действительно необходимо знать ваше мнение о том, можете ли вы помочь мне.

Я снова повалился в кресло, увязнув в невидимых дебрях слов, намерений, наблюдений, полусформулированных идей, и не до конца доведенных интервенцией. Мне было необходимо выпить, прогуляться или в течение десяти минут колошматить беззащитную боксерскую грушу.

Страх Кейт выиграл еще один раунд. Однако со временем му­жество Кейт и ее воля к жизни преодолели этот сильный страх. На предыдущем сеансе произошло многое: она была напугана пробуж­дающимся пониманием того, что ждет встреч со мной, что дума­ет, о чем будет говорить, не только для того, чтобы заполнить пропуски в своей биографии, но и потому, что является участни­ком нашего совместного предприятия. За всем этим скрывалась ра­стущая вера в наши отношения, пугающее понимание, открыва­ющееся на горизонте ее сознания. Еще глубже за всем этим, совершенно недопустимая для понимания в данный момент, ле­жала ее потребность в моей заботе и во мне самом как в человеке. Если бы это обнаружилось сейчас, Кейт, вероятно, напрочь от­вергла бы подобное положение вещей и быстро разорвала бы со мной отношения. Ее внутреннее желание — особенно желание от­ношений — представляло для нее очевидную угрозу.

Внезапного, драматического прорыва, в результате которого Кейт пришла к принятию своей эмоциональности с меньшей трево­гой, не было. Разумеется, драматические прорывы случаются и в психотерапии, но не они являются ключевыми. Только в кино и телефильмах одного инсайта достаточно, чтобы распутать все жиз­ненные коллизии. Повседневное дело терапии монотонно, посте­пенно, и может даже показаться скучным для внешнего наблюда­теля. Даже участникам она иногда может показаться утомительно однообразной. Но постепенно успехи накапливаются. Так было и с Кейт. Вместе мы продвигались сквозь безжизненность, сквозь кажущееся отсутствие изменений, сквозь поражения и утрату ос­нований, сквозь бесконечные детали жизни как процесса.

Моя роль в основном заключалась в том, чтобы подчеркивать важность эмоциональных реакций Кейт, в том, чтобы помочь ей распознать свой страх перед этими реакциями и потребность отго­родиться от них, я убеждал ее в том, что иметь эмоции — не то же самое, что полностью зависеть от них, и в качестве примера рас­крывал свои собственные эмоции. Временами Кейт робко и осто­рожно начинала раскрывать свои собственные чувства по поводу событий, с которыми сталкивалась. Она редко допускала возник­новение каких-либо чувств относительно меня или того, что про­исходило в кабинете, цепляясь за представление о том, что мы бесстрастные ученые, работающие над интеллектуальной задачей. Однако она осторожно открывала свое внутреннее осознание.

Кейт сама охарактеризовала свою жизненную позицию, когда говорила, что внутри у нее словно камень. Кейт Маргейт пыта­лась отрицать свою человечность, стремилась стать ледяной стату­ей, неподвижным камнем, вместо того чтобы быть мягким, уяз­вимым, изменчивым созданием из плоти и крови. Она боялась узнать о своей изменчивости и предпринимала отчаянные шаги, чтобы отрицать это. Особенно Кейт нуждалась в том, чтобы избе­гать любых эмоциональных контактов с людьми: она верно чувство­вала, что это приведет к изменениям. Самое сильное влияние, которое может изменить человека, —любовь к другому человеку.

19 ноября

Борясь со своей боязнью эмоций и двигаясь по направлению некоторой связи с людьми, Кейт пережила опыт, который про­извел на нее большое впечатление и существенно изменил наши отношения.

В то время Кейт была неприступной женщиной. Она по-пре­жнему неохотно занималась терапией, рассматривала ее как непри­ятную медицинскую процедуру, принимала ее решительно, но равнодушно, стремилась покончить с этим неприятным делом как можно скорее. Она вела себя настолько формально, что казалась пародией на саму себя. Она работала со мной почти год и все еще не желала говорить мне “Джим”, предпочитая осторожное “док­тор Бьюдженталь”.

Сегодня Кейт рассказывала о посещении детского отделения больницы — это было связано с ее работой. Находясь в больнице, она, к своему удивлению, разговорилась с сильно искалеченным, но очень умным ребенком. Позже в кабинете она рассказала мне

об этом разговоре.

— Вы должны понимать: я вообще не люблю детей, и, вероят­но, мне следует признать, что обычно я чувствую себя среди них неловко. Когда эта маленькая девочка въехала в кабинет на своем инвалидном кресле, моим первым ощущением была досада. Мне необходимо было многое сделать и не хотелось, чтобы меня пре­рывали. Вероятно, я кажусь вам ведьмой из диснеевского мульт­фильма, но я действительно не думаю, что дети так уж приятны и интересны. Обычно их ум неразвит, они интересуются только своим собственным миром, и они часто невнимательны и неряш­ливы. Я обычно всего этого не рассказываю, но вы должны знать, чтобы понять, каким необычным был для меня этот опыт.

— Кейт, ваши слова звучат так, как будто вы говорите не о своем собственном опыте, а о каком-то странном существе, ко­торое препарируете.

— Вы все время говорите мне подобные вещи и, вероятно, счи­таете, что должны это делать, но я не понимаю, какую пользу вы можете мне этим принести. В любом случае, я не хочу сейчас отвлекаться. Я говорила вам об этом ребенке... — она была холод­на и невозмутима.

— Я не хочу слышать о ребенке. Я хочу услышать о вашем опы­те, — перебил я. Мне бросили вызов: давай, Бьюдженталь, отве­чай на него.

— Да, конечно. Я расскажу вам о своем опыте как можно луч­ше, учитывая все обстоятельства. А теперь не будете ли вы любезны выслушать меня? — резкая манера не была необычной для Кейт, но сегодня она, казалось, проявилась еще больше.

— Продолжайте, Кейт, — уступил я. Она бросила мне вызов, я знал, и у меня было искушение подчеркнуть это, но скорее в моих интересах, чем в ее.

— Ну, этот ребенок — ее зовут Таня, нелепое имя для девяти­летней девочки, — каким-то образом втянула меня в разговор. И, знаете, я действительно была очарована! Я нашла ее просто пре­лестной и очень умной. Уже через минуту я объясняла ей суть на­шей исследовательской программы — представляете, девятилетней! Но я уверена, что она поняла! Она кажется не по возрасту разви­той, но не чрезмерно...

Кейт остановилась, размышляя. Я почувствовал, что ее настро­ение изменилось. Она показалась внезапно чем-то невероятно уяз­вленной.

— В чем-то она казалась старше, а в чем-то... — Я оставил пред­ложение незаконченным, с вопросительной интонацией.

— Да, в чем-то... — Кейт по-прежнему была погружена в свои внутренние ощущения. — В чем-то другом она казалась даже мо­ложе своих девяти лет. Возможно, это потому, что она была так изуродована и беспомощна. Я каким-то образом физически почув­ствовала ее беспомощность. И это заставило меня ощутить... — Внезапно она прервалась, и я почувствовал, что она может запла­кать. Кейт плакала до этого всего один или, возможно, два раза, и тогда в ее чувствах было больше горечи, чем печали. Теперь это была явно другая Кейт.

— Она заставила вас почувствовать... — мягко, совсем мягко подсказал я.

— О, не знаю. — Слезы все еще были близки, но их сменил гнев. Теперь осторожнее!

— Вам легче рассердиться сейчас, чем позволить проявиться своему подлинному чувству, Кейт, — я произнес это обычным голосом, без вызова.

— Я почувствовала себя матерью! Вот! Я это сказала. Вы доволь­ны? — Она подняла голову и посмотрела на меня с вызовом. Я смотрел в ее покрасневшие, полные боли глаза, стараясь не отво­дить взгляд, и ничего не комментировал.

— Вы по-прежнему хотите проявить свой гнев, чтобы избавиться от своих нежных чувств. — На этот раз она работала со мной.

— Все равно, какая от них польза! — Кейт немного смягчилась, и в уголках ее глаз появились слезы. — Что мне это даст теперь, если я начну сожалеть о детях! Я слишком стара. Слишком стара, и вы это знаете. Так зачем бередить все это? — Гнев спал, под ним явно обнаружилась боль.

— Вы пытаетесь убедить себя, что слишком стары для того, чтобы иметь своих детей, и поэтому к чему жалеть, верно? — Я не руководил сейчас. Кейт была самой собой.

— Да, да. — Слезы брызнули сильней, а гнев совсем ослабел. — Просто в этом нет никакой пользы.

— Кейт, вы делаете именно то, что вам нужно делать. Пере­станьте мешать самой себе. — Я сказал это твердо, но тепло. Ка­залось, я поддержал ее, но я знал, что она испугается проявле­ния слишком сильной нежности и отступит. Во мне поднималась волна чувств.

— У меня возникла нелепая мысль, что я, возможно, могла бы удочерить этого ребенка! О, меня бесит, что я это говорю! — те­перь она всхлипывала.

— Вам так трудно просто отдаться своим эмоциям и не управ­лять ими, не пытаться быть рассудительной и бесчувственной. — Я был настойчив, но проявлял понимание.

— Да, да. О, Боже! — Кейт перестала говорить и разрыдалась. Я сидел молча, пока рыдания сотрясали ее. Она плакала несколько минут, а потом, когда она смущенно взглянула на меня, гнев ис­чез. Удивленным голосом она произнесла:

— Я чувствую себя так, как будто у меня был ребенок, и он умер.

Мои глаза наполнились слезами.

— Да, Кейт, дети, которых вы могли бы иметь, умерли. Это так же верно, как то чувство, что они были у вас, и вы их потеря­ли. И вы делаете то, что должны делать — оплакиваете их.

Эти слова вызвали новую волну рыданий, и, казалось, Кейт так страдает, что я не мог больше сдерживать своих собственных слез. Я потянулся за салфеткой из ее коробки, и она внезапно увидела, что я плачу. Это еще больше усилило поток ее слез. Кейт сидела на краешке кушетки, и я поднялся со своего кресла и сел рядом с ней. Она наклонилась ко мне, — невероятная вещь для сухой, формальной Кейт — и я обнял ее. Она прижалась, горько рыдая, и у меня самого по щекам потекли слезы.

Как сказала о себе сама Кейт, она чувствовала себя “окаменев­шей”, твердой, неуступчивой и неизменной. Она не только пы­талась обрести безопасность в этой “окаменелости”, но и пришла к внутреннему убеждению, которое работало как самоподтвержда- ющееся пророчество: “Я такая, и не могу быть другой, не могу измениться”. Это убеждение незаметно пронизывало все ее мыш­ление и само по себе стало главным препятствием в терапевтичес­кой работе. Так, она обратилась за терапией якобы для того, что­бы измениться, но на самом деле была твердо убеждена в собствен­ной неизменности. Кейт хотела восстановить свою способность эффективно работать, никак при этом не изменяясь сама — при­мерно так, как она могла бы отдать в починку туфли, не ожидая, что этот ремонт как-то повлияет на нее.

Кейт обладала внутренним видением в столь незначительной степени, что полагалась, главным образом, на “рациональное” мышление и очень мало — на субъективное осознание. Так, хотя она и чувствовала себя одинокой, подавленной и боялась близос­ти, но убедила себя в том, что просто такая сама по себе; она и не думала о том, чтобы изменить свой образ жизни. Она не могла себе представить, как можно чувствовать по-другому. Когда, после ее рыданий в моем кабинете, Кейт пережила прорыв, период озаре­ния и относительного эмоционального освобождения, она, разу­меется, очень этому радовалась. Однако вскоре стало ясно, что в глубине ее бессознательного по-прежнему действует то же убежде­ние в неизменности. Только теперь она была уверена, что преодо­лела свои трудности и что это новое субъективное состояние будет продолжаться. Подобное убеждение сильно меня беспокоило, потому что показывало: ее внутренний образ самой себя остался неизменным, и я знал, какой опасной может быть ее реакция, когда следующее изменение чувств вновь приведет ее к неприят­ным эмоциям. Я знал: рано или поздно такая перемена обязатель­но наступит.

7 февраля

— Сегодня утром я проснулась с таким приятным чувством. — Кейт улыбнулась, слегка сморщив губы. Она казалась ребячливой в своей радости. — Я долгие годы не просыпалась с радостью. Я не знаю, как это случилось, но я просто почувствовала, что гото­ва начать этот день. Я не просматривала свою почту несколько месяцев, а теперь мне стало любопытно ее прочитать. Я собрала целую коробку писем, и чувствовала себя так, как будто собира­лась найти в этих конвертах нечто интересное, услышать людей, о которых не вспоминала все эти месяцы.

— Угу. — Я пытался лучше понять ее внутренние чувства. В каком-то смысле Кейт скользила по поверхности, и я чувствовал беспокойство, слушая ее. Временами кажется, что скрытая зада­ча терапевта состоит в том, чтобы все извращать. Если пациент несчастлив, терапевт предполагает, что существует другая возмож­ность; когда пациент говорит, что счастлив, терапевт начинает шарить повсюду в поисках скрытого несчастья; когда пациент го­ворит о других людях, терапевт настаивает, чтобы он сосредото­чился на себе, а если пациент вспоминает прошлое, ненасытный терапевт требует обратить внимание на настоящее.

— У меня столько планов, я столько хочу сделать. Неожидан­но я обнаружила, что моя работа снова меня интересует. Я полу­чила новое задание, связанное с аминокислотами, и действительно думаю, что мне понравится над ним работать. Представляете? Я собираюсь получать удовольствие от работы! — Она улыбнулась, радуясь своим собственным чувствам.

— Кейт. — Мой голос был очень мягким, потому что мне со­вершенно не хотелось, чтобы ее воздушный шарик, наполненный радостными чувствами, лопнул. — Кейт, это звучит так, как буд­то вы справились со всеми плохими чувствами.

Она молчала, но улыбка быстро сошла с ее лица. Я ждал. Кейт казалась довольно спокойной. У меня возникло впечатление, что она избегает любых мыслей, чувств и даже движений.

— Что происходит, Кейт?

— Ничего, совсем ничего. — Она попыталась улыбнуться, но улыбка была другой. — Я просто думала о том, что вы сказали.

— О-ох. И что же вы думаете?

— О, вероятно, у меня будут моменты, когда я не буду чувство­вать себя так же хорошо, как сейчас, но...

— Но? — Она знала, но не хотела знать.

— Ну, я действительно не знаю, зачем это нужно. И, кроме того, не хочу думать об этом теперь. Наконец-то я чувствую себя лучше и хочу оставаться с этим чувством. По крайней мере, пока это возможно. Так почему вы пытаетесь меня расстроить? — Ее тон не был столь уверенным, как слова. Она явно пыталась убедить не только меня, но и себя.

— Кажется, вам трудно представить себя изменчивой.

— Мы справились с некоторыми проблемами, — возразила она, — и теперь они решены, так зачем возвращаться к неприят­ным чувствам? Разве вы не думаете, что мы избавились от некото­рых проблем, когда я рассказала вам о том периоде, когда моя мать пила?

— Нет.

— Нет? Так какая же тогда польза от того, что мы делаем, если вы говорите “нет”? — Она была раздраженна и собиралась превра­тить этот спор в перебранку.

— Вас злит, когда я перестаю рассматривать вас как некую машину, из которой мы можем вынуть сломанные детали и вста­вить новые, чтобы она работала лучше.

— Не понимаю, что вы имеете в виду. Вы просто пытаетесь запутать меня.

— Кейт, вы по-прежнему считаете себя машиной и думаете, что то, что вы чувствуете, является продуктом ее работы. Вы ожида­ете: то, как вы чувствуете себя сейчас, будет отныне продолжать­ся вечно.

— А почему бы и нет? Разве не в этом состоит задача психоте­рапии? Разве я пришла сюда не для того, чтобы выяснить, что меня расстраивает, исправить это и потом чувствовать себя лучше?

— Конечно, если так формулировать, придется ответить “да”. Но это заблуждение.

Подумайте по-другому, Кейт. Вы можете представить себя не машиной, а рекой?

— Рекой?

Я не очень верю в лекции, но иногда они помогают пациенту понять, что мы делаем и на какой стадии процесса находимся. Кроме того, сам характер Кейт заставлял меня постоянно пускаться в объяснения. Возможно, это вполне нормально, но я испытывал тайное чувство вины. Я полагал, что действительно хорошему те­рапевту не следует так много говорить. И все-таки момент выгля­дел подходящим для того, чтобы попытаться дать Кейт другое пред­ставление о том, что ее ожидает, и, возможно, для создания основы, к которой можно будет апеллировать, когда в будущем у нее возникнут неизбежные эмоциональные кризисы.

— Да, рекой. Река никогда не бывает одинаковой. Она все время течет, движется. Вода в реке в любой данной точке сегодня не такая, как завтра. Кроме того, река течет иногда на солнце, иногда в тени; иногда в городе, иногда в лесу. Сама суть реки в изменении, течении.

— Я уверена, что это очень поэтично, но не понимаю, какое это имеет отношение к моему хорошему самочувствию. — Она была не готова понимать меня на более эмоциональном, скрытом уровне.

— Вы как река, Кейт, и сейчас вы счастливо течете по солнеч­ной местности. Наступит день, когда вы окажетесь в тени и под дождем. Но будут и другие солнечные дни после этого. Никогда не может быть совершенно одинаково.

— Мне это не нравится. Совсем не нравится. Почему я не могу сделать все, что необходимо, чтобы преодолеть несчастье и добить­ся хоть немногого счастья, на какое я еще могу рассчитывать?

— Нам всем хотелось бы этого, Кейт. Мне бы, во всяком слу­чае, точно хотелось. Но, насколько мне известно, так не бывает.

Мы снова работали вместе, но каждый по-своему. Кейт про­должала бояться эмоциональной вовлеченности, которая оказалась бы решающей для успеха нашего предприятия. Она боялась отка­заться от придающего ей кажущуюся безопасность убеждения, что каждое новое ее состояние — то, что она будет отныне испыты­вать постоянно. Кейт, как альпинист, который карабкается по кру­тому склону, надеясь, что каждый выступ скалы может стать мес­том, где он, наконец, разобьет лагерь и отдохнет, но всякий раз обнаруживает, что места слишком мало, а опасность слишком ве­лика, и приходится двигаться дальше, была испугана, близка к па­нике, готова бросить все это ужасное занятие. Но она была настой­чива, пыталась сделать то, что ее пугало, справиться со своими страхами. И постепенно достигла площадки, где было больше про­странства и меньше ощущалась угроза. А потом с той стороны, откуда Кейт привыкла получать лишь поддержку, она получила нео­жиданный удар: как раз тогда, когда она начала находить новый интерес к жизни, я чуть не свел на нет все ее усилия, вызвав не­приятные чувства.

21 октября

В ясный осенний день, наводящий на воспоминания о летней жаре, Кейт пришла в более ярком платье, чем обычно. Она к тому же сделала прическу и явила собой полную противоположность той серой, чопорной женщине, которая впервые появилась в моем кабинете более полутора лет назад. Ее приподнятый подбородок и темп речи говорили о растущем удовлетворении и возрождении надежд. Ее лицо в эти дни намного меньше напоминало застыв­шую гранитную маску, а походка уже не казалась механическим передвижением с места на место.

Однако я наблюдал, как Кейт входит и ложится на кушетку, с дурным предчувствием. Я боялся этого дня шесть недель или даже больше, и теперь он наступил. Я получил приглашение участво­вать в качестве консультанта в исследовательской программе в дру­гом городе и должен был уехать как минимум на год. Хотя до мо­его отъезда оставалось шесть месяцев, этого было слишком мало для завершения работы с Кейт. Я уговорил уважаемого мной кол­легу начать встречаться с ней уже сейчас, чтобы облегчить ее пе­реход к нему, но это было плохой реакцией на то доверие, кото­рое Кейт начала проявлять ко мне. Я мучился и чувствовал себя виноватым, и даже подумал о том, что не должен был принимать предложение; но потом решил, что должен думать не только о нуж­дах своих пациентов, но и о своих.

Я пытался приготовиться к сегодняшнему дню, предложив Кейт вступить в терапевтическую группу, чтобы расширить круг своих отношений, и настаивал на том, чтобы она посещала профессио­нальный семинар, который отвлекал бы ее от регулярных встреч со мной. Эти и другие шаги, которые я предпринял, должны были помочь, но они казались мне слабыми сейчас, когда я смотрел на ее по-новому открытое лицо. Трагедия, как дублер, всегда готова подменить радость; она прячется за кулисами, надеясь, что какой- нибудь несчастный случай призовет ее на сцену. Кейт, о которой я начал так искренне заботиться, казалась такой беззащитной, доверчивой и открытой перед страданием. Моя решимость прошла. Я не мог сказать ей. Я не мог это сделать. Я должен буду отказаться от предложения. Может быть, в следующем году. Но я знал, что в следующем году, возможно, Эллен или Бен как раз только-только начнут доверять мне. Никогда не наступит такой период, когда я буду свободен от Кейт, Эллен или Бена, до тех пор, пока эти близ­кие отношения являются основой для нашей работы. На минуту я с негодованием почувствовал себя пойманным в западню. Но я благодарен за это. Каждый день я чувствую себя обогащенным, и это не высокопарные слова, а истинная правда.

— Я думала о том, что на прошлой неделе сказал в группе Лар­ри. — Ее голос передавал спокойное размышление, столь отлича­ющееся от безличной точности, с какой она так долго произноси­ла слова. Каждое такое отличие расстраивало меня сегодня. — Он думает, что мы слишком милы друг с другом, вы помните, и что мы должны быть более честными. Возможно, что это и так, со­гласно теории групповой динамики, но мне не очень нравятся те жестокие вещи, которые происходят в некоторых из групп.

Я должен сказать Кейт как можно раньше. Ей нужно время, чтобы среагировать, и я хотел помочь ей разобраться со своими чувствами. Я должен был прервать ее, но она уже начала разви­вать полезную тему. Может быть, лучше сказать ей в следующий раз. Нет, я намеренно выбрал именно сегодняшний день, поне­дельник, потому что на этой неделе у нас еще три сеанса без боль­шого перерыва на выходные. Мне придется ждать до следующего понедельника. Ничего хорошего; это будет лишняя отсрочка.

— Кейт, — прервал я ее внезапно посреди фразы, — Кейт, мне жаль перебивать вас, но есть нечто, о чем я должен с вами пого­ворить. Это важно, и я хочу, чтобы у нас было время, чтобы все как следует продумать.

Она повернула одно плечо и посмотрела на меня озабоченно и вопросительно.

— Если коротко, Кейт, дело в том, что я собираюсь уехать на год, уже в апреле. Я получил должность научного консультанта на севере и...

Ее лицо осталось неизменным; возможно, взгляд стал немного более неподвижным, но не могу точно сказать. Слова давались мне нелегко. Я чувствовал себя виноватым и испуганным.

— Ну вот, я говорил с доктором Ласко, и в течение следую­щих шести месяцев перед моим отъездом он будет время от време­ни участвовать в нашей работе, чтобы, когда вы почувствуете себя готовой к этому, вы смогли продолжать работать с ним. И, кроме того...

— Когда я почувствую себя готовой? Боюсь, я не совсем пони­маю. — Ее тон был немного похож на прежний: формальный и отстраненный. Но, странным образом, я почувствовал облегче­ние, услышав ее голос; теперь я мог заняться деталями.

— Ну, я имел в виду, что мы можем устроить так, чтобы вы перешли к нему, когда вам захочется, в следующие шесть месяцев.

Я суетился; мне не нравилось то, что я говорил.

— Понимаю. — Кейт была спокойна, бесчувственна и хорошо контролировала себя. Думаю, она испугалась.

— И, кроме того, я буду приезжать сюда время от времени, так что мы сможем поддерживать контакт в любой форме, которая окажется полезной.

Я все еще чувствовал себя зажатым и смущенным. Мой тон был механическим и безличным; это было плохо. Мне стало немного легче, когда я понял, в чем проблема: я нашел нечто, с чем мож­но работать.

— Да, я уверена, что мы сможем это сделать. — Она говорила отстраненно, безлично отвечая на мой безличный тон и усиливая наше отдаление.

— Кейт, я испытываю сейчас множество чувств. Я беспокоюсь о том, уезжать ли мне вообще. Я чувствую себя виноватым в том, что причиняю вам боль. Чувствую себя скованным, пытаясь вы­разить свою заботу и желание сделать все возможное, чтобы вы извлекли из этого позитивный опыт.

— Конечно, я понимаю. Все это правильно. Разумеется, я понимаю ваше желание продвинуться вперед в своей профессио­нальной карьере, и я уверена, что доктор Ласко будет очень по­лезен мне, если я буду вынуждена продолжить терапию будущей весной.

Все очень мило. Слишком мило, но никаких очевидных момен­тов, к которым можно было бы придраться.

— Кейт, думаю, это сообщение произвело на вас большее впе­чатление, чем Вы хотите признать. Я высоко ценю вашу поддер­жку, но мне хотелось бы помочь вам войти в контакт с вашими более глубокими чувствами по поводу моего отъезда. — Я подозре­вал, что Кейт использует все доступные ей средства, чтобы пода­вить панику.

— Да, действительно, это сюрприз. Я и правда раньше не заду­мывалась о такой возможности. Но на самом деле не думаю, что вы должны так сильно беспокоиться. Шесть месяцев — это долгий срок, и я уверена, что за это время можно сделать все необходимое. Вы согласны? — Она говорила вежливо, холодно и формально. Слишком вежливо, слишком формально. Она отстранялась.

— Нет, Кейт, не уверен. Мне не нравится, что вы стали та­кой покладистой и отстраненной. В последнее время мы научи­лись говорить друг с другом гораздо более прямо. Думаю, вы оби­жены и, возможно, рассержены. Вы можете обнаружить в себе подобные чувства?

— Нет, не думаю. Просто я осознаю, что мне необходимо не­которое время, чтобы обдумать то, что вы сказали, и чувствую некоторое раздражение от того, что вы все время превращаете все в греческую трагедию. В самом деле, я не чувствую себя такой уж расстроенной.

Она говорила обычным голосом, очень рассудительно. Может быть, я недооцениваю ее прогресс? Верно, Кейт слегка отступила назад, но разве это не нормально? Мне что, хотелось, чтобы она была так привязана ко мне, что мой отъезд должен был вызвать серьезную травму? Или я хочу поверить в то, что она хорошо пе­ренесла это известие, потому что мне слишком тяжело прорываться снова через ее стену?

— Хорошо, Кейт, у нас много времени сегодня. Почему бы не продумать то, что я сказал вам, и не сделать это вслух, чтобы я мог слышать и помочь, если необходимо?

Но мне не пришлось делать что-либо. Сеанс проходил спокой­но. Кейт говорила обычным тоном и сохраняла осторожную эмо­циональную дистанцию. Я пытался — по-настоящему ли? — про­никнуть сквозь эту стену вежливости, восстановить более близкие рабочие отношения. Она была приветлива, холодна и совершен­но не желала вспоминать о каких-либо иных отношениях. Я думал: ей нужно время, как она и сказала; это нормально, даже хорошо — иметь некоторую отсрочку, когда случается что-то неожиданное. Кейт очень хорошо держится, если рассматривать все в целом. Но потом я подумал: она отгородилась стеной; мы потеряли все, к чему шли долгие месяцы; она отступит теперь назад так далеко, что никогда больше не рискнет выйти из своего укрытия. Я чувство­вал надежду, беспокойство, ожидание, подавленность. Ее яркое платье казалось печальной насмешкой. Ее лицо, хотя и не выгля­дело по-настоящему печальным, явно больше не соответствовало ее платью.

22 октября

На следующий день, во вторник, Кейт должна была прийти в 10 часов утра. Она не пришла. Ни слова, ничего. Я сидел в ожи­дании, пытался читать, чувствовал себя беспокойным, расстро­енным, злым, виноватым. Обычно я не разыскиваю пациентов, когда они пропускают сеансы, — отчасти из принципа (лучше, если пациент чувствует, что его потребности важнее всего), отчасти из гордости, отчасти из уважения к самостоятельности человека — но на этот раз? Я позвонил Кейт домой. Ответа не было. Я позвонил на работу. Кейт быстро подошла к телефону, говорила деловым тоном. Она забыла, закрутилась на работе. Нет, она не думает, что это имеет какое-то особое значение. Нет, она не хочет прий­ти в другое время сегодня. Нет, она не хочет, чтобы я специаль­но выделил ей время завтра (обычно по средам мы не встречались). Обычное время в четверг будет вполне удобным. Она сожалеет, что заставила меня беспокоиться. Благодарит за звонок. Осторожна, вежлива, недоступна.

24 октября

Четверг был совсем другим. Когда я открыл дверь в приемную, я сразу почувствовал исходящие от нее волны гнева. Она не отве­тила на мое приветствие, не посмотрела на меня, прошествовала в кабинет, села на твердый стул у стола и посмотрела мне прямо в глаза.

— Я размышляла о вашем намерении уехать, о том, как вы в одностороннем порядке объявили мне об этом, и пришла к выво­ду, что вы бесцеремонны, безответственны и совершенно лжи­вы. — Резкий, тяжелый удар прямо между глаз.

Я был в нокауте. Эта женщина не играла. Она в ярости и была намерена продемонстрировать мне это. Я хотел возразить, объяс­нить, но внезапно почувствовал какую-то гордость за нее. Она не собиралась все это так оставлять. Это прорыв. И я почувствовал некоторое облегчение.

— Расскажите, каким я кажусь вам, Кейт, — попросил я спо­койно, стараясь быть очень искренним сейчас.

— Хочу спросить вас: вы что, думаете, что имеете право зачем- то приглашать людей работать с вами, поощрять их к тому, чтобы они доверяли вам, настаивать на том, чтобы они относились к психотерапии как к главному событию своей жизни, а затем объяв­лять: “Я собираюсь уехать на время. Кто-нибудь другой позаботится

о вас”. Что дает вам право так относиться к людям? — Ее глаза сверкали, голос дрожал от напряжения, челюсти были сжаты.

— Кейт, я чувствую, вы всерьез разозлились на меня. Вы про­сто в бешенстве и обрушиваете его на меня с огромной силой.

Эх! Какой глупый, пустой ответ! Я хотел, чтобы Кейт знала: она по-прежнему важна для меня, я знаю, что она ведет себя сейчас абсолютно правильно, я не хотел говорить с ней покровительствен­ным тоном или каким-то образом отстраняться от нее. Но мой ответ был ходульным, это был ненастоящий ответ. Сила ее чувств со­единилась с моими собственными самообвинениями, я занял обо­ронительную позицию и заговорил скованно, принужденно и не­ловко.

— Доктор Бьюдженталь, я задала вам вопрос. Будьте любезны ответить.

— Вы правы, Кейт, я вам не ответил. Думаю, сила вашего гнева поразила меня настолько, что я почувствовал сожаление, вину и...

— Вы собираетесь отвечать на мой вопрос, доктор Бьюджен­таль? — Холодно, настойчиво. Вопрос не имел значения; решаю­щим было ее противостояние мне. Она не примет никаких “тера­певтических” реплик. Но мне было тяжело решиться дать ей единственный настоящий ответ.

— Кейт, я бьюсь над этим вопросом уже больше месяца. И не знаю наверняка, имею ли такое право. Я пытаюсь сказать Вам и другим людям, с которыми работаю, что они должны знать и ува­жать свои собственные потребности, пытаясь нести ответственность в отношениях с окружающими, и...

— И вы решили, что с вашей стороны будет ответственно уехать сейчас, потому что это отвечает вашим интересам. Понятно.

Кейт говорила чуть менее резко, но смотрела на меня все так же пристально. Я чувствовал себя так, как будто она коснулась меня кончиком шпаги и собиралась проткнуть при первом же моем движении.

— Я пытался, Кейт. Пытался думать о потребностях всех лю­дей, с которыми работаю, и о своих собственных. Насколько мне это удалось, не знаю. Знаю только, что вы чувствуете себя оби­женной и злитесь на меня.

О, ба! Я по-прежнему говорил скованно и деревянно. Я ско­ван, скован своим сожалением, чувством вины и двусмысленно­сти. Мне бы действительно хотелось, чтобы Кейт сохранила ко мне добрые чувства, но еще больше мне хотелось помочь ей достичь тех целей, над которыми она — вернее, мы — так усиленно работали. Сейчас все это могло рухнуть. Черт, меня учили не расстраивать­ся так сильно из-за пациентов. Я не должен был позволять моим чувствам вмешиваться в дело. Но я позволил. И я не до конца честен с Кейт. Я вынужден быть таким. Не хочу указывать ей на разницу между ее потребностями и моими: это было бы слишком жестоко.

Кейт сидела молча, напряженно наблюдая за мной.

— Да, я обижена и, полагаю, зла на вас. Я думала, вы более ответственны, чем оказалось.

— Кейт, вы чертовски рассержены на меня, и я не виню вас за это нисколько. Все это так, верно?

— Как же так, доктор Бьюдженталь? В прошлом году, когда я хотела уехать на семинар, который отвлек бы меня от терапии на месяц, вы были против и настаивали на том, что для меня важнее находиться здесь. Как же так? Было ли это более важно для меня, или это более важно для вашего банковского счета? — Она гово­рила холодно, была готова отразить любой ответный удар и бить­ся раунд за раундом. Кейт бессознательно подталкивала меня к тому ответу, который я не хотел давать.

— Я действительно полагал, что это наилучший совет, какой бы я мог вам дать.

— Как же получается, что я не могу уехать на месяц, а вы мо­жете уехать на год? — Вот оно: Кейт добралась до сути. У меня больше не было возможности увиливать.

— Потому что, Кейт, ваша терапия — самая важная вещь в ва­шей жизни, но не самая важная — в моей.

Вот он, корень всего, такой суровый, горький и подлинный. Я почти пожалел о том, что сказал так, нужно было сказать по- другому. Хотя я испытывал странное удовольствие оттого, что высказался столь прямо, я также был испуган: следовало ли нано­сить ответный удар?

Кейт сидела совершенно неподвижно. Очень внимательно смот­рела на меня, размышляя, затем кивнула.

— Конечно, это так. Я была довольно глупа, не так ли? — Она взяла сумочку, внезапно поднялась и направилась к двери.

— Кейт, куда вы? — я поднялся.

— Не беспокойтесь. — Она открыла дверь.

— Кейт, вернитесь.

Она не ответила. Она уже была в коридоре, открывала входную дверь.

— Кейт, я оставлю за вами ваше завтрашнее время.

— Нет. — Она остановилась, полуобернувшись. — Нет, в этом нет необходимости. Я позвоню доктору Ласко или кому-нибудь еще, если мне понадобится с кем-нибудь что-нибудь обсудить.

— Нет, Кейт, я не хочу так все заканчивать. Я сохраню за вами ваше время и надеюсь, что вы придете.

— Как угодно. — Она ушла.

25 октября

В пятницу она не появилась. Я снова колебался, звонить ли ей. Если это будет выглядеть так, как будто я преследую ее, не придется ли ей бороться со мной? Тогда она не сможет позвонить мне, когда будет действительно в этом нуждаться. Если я не буду пытаться разыскать ее, не подумает ли она, что я перешагнул че­рез нее, не подтвердит ли это ее мнение обо мне как о бездушном и нечутком? За и против, да и нет. Я так и не принял решение. Ее время прошло. Я встретился с двумя другими пациентами, но мои мысли были заняты Кейт. Я позвонил ей домой, никто не ответил. Я позвонил в ее лабораторию. Доктор Маргейт звонила и предупредила, что не придет сегодня. Что-нибудь передать? Нет.

В пятницу вечером, во время ужина, позвонил телефон. Ав­тоответчик доложил, что на проводе миссис Кудахи, которая встре­вожена и хочет поговорить со мной о докторе Кейт Маргейт. Хо­лодок прошел у меня по спине, я бросился к телефону. Разумеет­ся, я ее выслушаю.

— Доктор Бьюдженталь? Я соседка доктора Кейт Маргейт. На­деюсь, вы не будете возражать против моего звонка, но я подума­ла, что должна поставить вас в известность, или еще кого-нибудь. Я не знала, кому позвонить. Она дала мне ваш номер в прошлом месяце, когда я чувствовала себя очень беспокойно, и поэтому я подумала... Я имею в виду, кажется, у доктора Маргейт не так мно­го друзей; по крайней мере, я не видела, чтобы к ней приходило много гостей. Она живет в соседней с нами квартире. Не то, чтобы я смотрю, кто входит и выходит из ее квартиры, конечно. Она может делать все, что угодно. Вы понимаете, что я имею в виду; я не из этих докучливых соседок. Но я в самом деле думаю, что дол­жна сказать вам или кому-нибудь. Надеюсь, вы извините меня за беспокойство. Понимаете, мы живем рядом уже три года, и...

Мной овладело нетерпение, но я знал, что она пытается по­мочь, сделать что-то. Так мало людей, которым есть дело до дру­гих. Не сетуй на нее за то, что ты встревожен.

— Все хорошо, миссис Кудахи. Что вы хотели сказать мне?

— Ну, на самом деле ничего особенного. По крайней мере, я думаю, что ничего, но просто это непохоже на доктора Маргейт — уходить и оставлять дверь широко открытой, а ее нет уже больше часа. Думаете, с ней все в порядке? Она остановилась у моей две­ри, чтобы передать мне пакет. И она выглядела просто ужасно. Поэтому я спросила: “С вами все в порядке?”, и она ответила: “Да”, — но я уверена, что это не так. Ее глаза выглядели так, как будто она плакала, и вся ее одежда была растрепана. Я попросила ее зайти, но она сказала, что должна идти и ушла, даже не вер­нувшись и не закрыв свою дверь. Просто ушла. И я не знаю, за­крывать ли мне ее или нет, потому что не знаю, есть ли у нее с собой ключ. Мне кажется, у нее не было с собой сумочки. Так что если я закрою ее, она, вероятно, не сможет войти, но и ос­тавлять дверь открытой мне не хочется. Я имею в виду, что любой может войти. Я оставила свою дверь открытой и наблюдаю, что­бы никто не вошел в ее квартиру; правда, не знаю, что мне де­лать, если кто-нибудь войдет. Я имею в виду, что я здесь совсем одна. Думаете, я должна закрыть дверь? Но я почти уверена, что она не взяла с собой сумочки и не сможет войти, когда вернется...

— Миссис Кудахи, — перебил я ее. — Очень любезно с вашей стороны, что вы так беспокоитесь. В здании есть управляющий, который мог бы впустить доктора Маргейт, если она вернется без ключа?

— Ну, вероятно, должен быть, но последнее время никого не видно. Так что я не знаю, есть ли кто-нибудь на месте или нет. Однако я не хочу оставлять ее дверь открытой. Как раз на той не­деле на Аллен Стрит было ограбление. Они просто вошли и обчи­стили всю квартиру пожилой пары, пока те ходили в овощную лавку. Так что я беспокоюсь...

— Вас не слишком затруднит, миссис Кудахи, если вы прове­рите, на месте ли сегодня управляющий и сможет ли он впустить доктора Маргейт, если она вернется без ключа?

— О, нет, совсем нет. Хорошая идея. Не бросайте трубку — я сейчас вернусь. Это займет всего минуту, потому что если мис­сис Хенесси здесь, она такая болтушка, что от нее трудно изба­виться. Правда, — она засмеялась, — полагаю, я не лучше, не так ли? Мой муж всегда говорит, что когда мы с Бетти встречаемся, нужны гром и молния, чтобы заставить нас замолчать. Ну, я пойду посмотрю, есть ли кто-нибудь. И сейчас же вернусь.

Ожидая ее возвращения, я смог проглотить несколько кусков остывающего ужина. Тем временем мой ум был занят вопросами: где Кейт? Было ли это простой оплошностью, что она не закрыла дверь? Не собирается ли она покончить с собой? Возможно, но маловероятно. Мне не хотелось думать, что она бесцельно бродит, не замечая, где она находится и что делает. Что я мог сделать? Что я могу сделать? Что с этой чертовой дверью? Должен ли я сказать миссис Кудахи, чтобы она закрыла ее? Если Кейт вернется в пло­хом состоянии, догадается ли она обратиться к управляющему за ключом? Я не могу быть ей нянькой, но не могу игнорировать ее потребности. Я способствовал тому, что она сейчас находится в таком состоянии. Я должен учитывать и свои потребности, но я мог бы справиться с этим лучше.

Еда не лезла мне в горло. Должен ли я пытаться разыскать Кейт? Что со мной случилось, почему я так переживаю? Собирается ли Кейт напиться? Я не знал, сомневался в этом, потому что пьян­ство было связано с ее матерью. Но, может быть, теперь это как раз и вероятно. Я ничего не знаю ни о ней, ни о людях вообще. Она права, что разозлилась на меня. О, как глупо!

— Доктор? Я говорила с миссис Хенесси, она будет здесь весь вечер. Так что я закрою дверь квартиры доктора Маргейт. Поверь­те, это для меня большое облегчение. Доктор, как вы думаете, с ней все в порядке? — в ее вопросе смешались подлинная забота и простое любопытство.

— Ну, не могу сказать сейчас точно, миссис Кудахи, но я уве­рен, что доктор Маргейт высоко оценит вашу заботу о ней и то, что вы присмотрели за ее квартирой. Это очень разумно с вашей стороны. — Я хотел выразить благодарность и не собирался вдавать­ся в дальнейшие разговоры о Кейт.

— О, это мне ничего не стоит. Я просто хочу быть хорошей соседкой, понимаете. Доктор, что я могу сделать, чтобы помочь ей — я имею в виду доктора Маргейт? Как вы думаете, что мне лучше сделать? Может быть, мне пригласить ее на обед? Она не слишком хорошо социализирована, вы понимаете, что я имею в виду, но она очень милая. И такая умная, стала доктором и все такое...

— Миссис Кудахи, я уверен, что вы очень хорошая соседка. Но сейчас извините меня, я как раз ужинаю...

— О, мой Бог, да, конечно. Простите. Я не знала.

— Все в порядке, правда. Спасибо за вашу заботу. Спокойной ночи. — Я вздохнул с облегчением. Надеюсь, я не был груб. Ужин остыл. У меня не было никакого желания его подогревать. Где Кейт?

26—27 октября

В субботу никаких известий. В воскресенье вечером автоответ­чик сообщил, что доктор Маргейт на линии. Наконец-то!

— Кейт?

— Доктор Бьюдженталь, это Кейт Маргейт. Надеюсь, я не при­чинила вам неудобство тем, что не пришла на сеанс в пятницу?

— Нет, нет, Кейт. С вами все в порядке?

— Сожалею, что не пришла в пятницу. Вы уже назначили кому- нибудь другому мое время в понедельник?

— Нет, Кейт, я оставил это время для вас. Кейт, скажите, как вы себя чувствуете?

— Тогда я приду завтра утром в десять часов. Спасибо.

Она повесила трубку!

28 октября

Она была довольно бледной и сидела, сгорбившись, в прием­ной. Я пригласил ее войти. Та же серая одежда, манеры сдержан­ные, но не слишком скованные. Она села на простой стул. Глаза опушены вниз, руки обхватили сумочку, губы сжаты. Я ждал.

Неужели я сделал это? Нет, это ее собственное эмоциональное расстройство. Я должен был предвидеть. Но на самом деле нельзя ничего предвидеть. Это миф о всемогуществе знания. Я сделал все, что мог. Но этого оказалось недостаточно. Что еще можно было сделать? Что-то было необходимо.

— Кейт, вы можете сказать, как вы себя чувствуете? — Я гово­рил робко, осторожно и заботливо, но без особой нежности: она бы не вынесла этого сейчас.

Никакого движения головы, глаза по-прежнему опущены. Дви­гались только губы:

— Мне не хочется сейчас говорить.

— Хорошо, Кейт, давайте просто посидим немного вместе. Однако, когда вы сможете говорить, мне хотелось бы узнать что- нибудь о том, что происходит у вас внутри. — Я попытался сесть и устроиться поудобнее, но все время ерзал. Кейт, наоборот, сидела неподвижно... Снова став гранитной скульптурой.

Так прошел весь сеанс. Она редко двигалась и ничего не гово­рила. Постепенно я успокоился, занялся своими противоречивыми чувствами. Это было что-то вроде общения, что-то вроде общей боли и даже общего одиночества. В конце сеанса, даже чуть поз­же, потому что мне не хотелось отпускать ее, не узнав ничего но­вого, я сказал мягко:

— Завтра в наше обычное время, Кейт. Она поднялась и выш­ла, не произнеся ни одного слова.

29 октября

Вторник был таким же, как понедельник. На мой вопрос, что она чувствует, она ответила только, что не хочет сегодня говорить. Мы снова целый час сидели молча. Я решил не предлагать ей до­полнительного сеанса в среду, поняв, что она воспримет это как нажим на нее. Я упомянул наше обычное время в четверг, и она удалилась.

31 октября

В четверг она смотрела на меня. Она медленно приводила себя в порядок.

— Я понимаю, что слишком сильно отреагировала на ваше ре­шение. Оказалось, мне трудно с этим справиться. Я по большей части хожу. Каждый день. Иногда просто брожу. Иногда спуска­юсь к океану и обратно. Я перестала ходить на работу. Я просто гуляю.

Прогулка к океану, подсчитал я быстро, это как минимум 10 миль каждый день, а то и больше. Она использует усталость как наркотик.

— Кейт, вы можете сказать, что происходит с вами? Давайте посмотрим, не могу ли я помочь вам хотя бы немного уменьшить боль.

— Просто очень печально. Знаю, моя печаль чрезмерна. Вы, конечно, пытались быть справедливым и многое сделали, чтобы помочь мне. Жаль, что я не смогла справиться с этим лучше.

— Вам очень печально, Кейт. И мне тоже печально. Но вмес­те, думаю, мы сможем это изменить. — Я говорил серьезно, пыта­ясь донести до нее, что не уклоняюсь от контакта, и одновремен­но не желая пугать ее.

— Не знаю, как много я могу рассказать вам. Знаю, вы хотите помочь, но большую часть времени я сомневаюсь в этом или не верю вообще. Я хочу, чтобы вы помогли мне, но... Вот и сейчас я ненавижу вас! Я сказала, что хочу, чтобы вы помогли мне, а теперь ненавижу вас и хочу кричать на вас, говорить ужасные вещи. Не приближайтесь ко мне. — Она переживала тяжелейшую внутрен­нюю борьбу. Я видел, как сильно Кейт нуждается в помощи и как в то же время силен в ней импульс наброситься на меня или уйти.

— Я не буду приближаться к вам, Кейт, но и не буду отдалять­ся. — Я сказал это спокойно, твердо, без нажима.

Несколько минут мы сидели молча, но мне казалось, я чувство­вал молчаливые крики Кейт, сопровождавшие ее внутреннюю борьбу. Я испытывал к ней такое сочувствие, но понимал, как важно сейчас не давить на нее.

Наконец, она заговорила, и ее голос стал более холодным и сдержанным.

— Думаю, сейчас все в порядке. Я больше не испытываю к вам ненависти. — Внутри нее возник какой-то спазм. — Но я ненави­жу себя. Когда я нахожусь дома и так себя чувствую, то дей­ствительно боюсь себя. Прошлой ночью, вчера, я посмотрела на себя в зеркало, чтобы причесаться, и поняла вдруг, что стою и разглядываю себя с ненавистью. Мне захотелось разбить зеркало и его осколком разрезать себя, лицо и... и другие части. Просто разорвать на куски. Я так испугалась; я просто вышла на улицу и стала ходить.

Она замолчала и погрузилась в свои мысли. Я был занят свои­ми собственными размышлениями. Она действительно могла это сделать. Могла убить или изуродовать себя. Такое случается. Дол­жен ли я отпускать ее? Не безответственно ли с моей стороны не госпитализировать ее? Я должен убедиться, что она защищена от самой себя. К тому же, она действительно подвергается опаснос­ти, шатаясь по улицам в таком состоянии. Она может попасть под машину, просто нечаянно, а может и намеренно.

Кейт взглянула на меня так, словно прочла мои мысли.

— Не думаю, что я это сделаю. — Голос был низким, исходил из самой глубины ее существа и лишь отчасти был обращен ко мне; в основном это были мысли вслух. — Не думаю. Какая-то часть меня хочет жить. Иногда я ненавижу эту часть. Я не хочу ничего желать. Ничего! Я не буду желать ничего и никого!

Она снова замолчала, но этого было для меня достаточно. Я решил предоставить Кейт самой заботиться о своей жизни. Сде­лать выбор за нее, поместить ее в госпиталь, возможно, и стало бы спасением ее физической жизни, но весьма вероятно, что это навсегда прекратило бы ее борьбу за более полноценную жизнь. Но как только я так решил, тут же испугался и засомневался.

Оставшуюся часть сеанса мы в основном сидели молча. Кейт сообщила мне отрывочную информацию о том, как жила в эти дни: постоянное хождение, короткие визиты в офис, чтобы почти сра­зу же уйти, нерегулярное питание, сон с помощью снотворных. Она не могла много рассказать мне о том, какие внутренние чув­ства и мысли сейчас ее одолевали. Ясно было, что она стремилась держать их в себе. Я не акцентировал ее сопротивление самоизу- чению. Сейчас Кейт должна сопротивляться, чтобы сохранить це­лостность. Я знал то, чего она не знала: если она выдержит, имен­но эта неумолимая изменчивость, которой она так сопротивлялась, поможет ей преодолеть кризис.

1 ноября

В пятницу Кейт позвонила из лаборатории. Она была на рабо­те. Ей необходимо столько сделать. Она просто не может прий­ти. Она думает, что вчерашний визит помог. Надеется увидеть меня в понедельник. Я почувствовал облегчение, сомнение, на­дежду, опасение.

4 ноября

В понедельник Кейт не пришла, но позвонила и сообщила, что находится в районе Санта Моника и чувствует, что не успеет при­ехать до конца сеанса. Она отклонила предложение встретиться позже, сказав, что придет завтра.

Позже в понедельник позвонил доктор Тэйлор, ее врач. Он был встревожен, потому что ему только что позвонили из аптеки и попросили подтвердить рецепт Кейт на снотворное. Он был вы­писан только в прошлом месяце. Я сказал, что Кейт в плохом состоянии, и он засомневался, правильно ли он сделал, что под­твердил рецепт. Мы сошлись на том, что в данный момент лучше всего оставить Кейт в покое, тем более что рецепт был выписан не на такое уж большое количество снотворного.

5 ноября

Во вторник Кейт снова не пришла. В середине сеанса она по­звонила и извинилась за то, что пропустила прием. Она приняла снотворное в середине ночи и теперь только что проснулась. Она не выспалась, возможно, ей необходимо еще поспать. Она не хочет встретиться позже или в среду. Она хочет наверстать кое-что в лаборатории. Она увидится со мной в четверг.

По телефону мне было трудно оценить ее состояние. Она по- прежнему держалась очень холодно и формально, но делала уси­лия, чтобы держать меня в курсе. Я чувствовал напряжение, раз­дражение, сожаление и печаль.

7 ноября

В четверг Кейт опоздала на 15 минут. Она выглядела ужасно. Ее одежда была неряшливой и подобранной случайно. Она не сде­лала макияж и не причесалась. Она сообщила мне, что снова хо­дила. Работала во вторник и думала, что все будет хорошо. В среду она ушла с работы примерно через час после начала и начала хо­дить. Как и много раз до этого, она вернулась домой только тог­да, когда стала валиться с ног от усталости. Она съела тарелку супа и легла спать. Но ей удалось поспать всего час. Она не могла вы­нести еще одной бессонной ночи, и поэтому приняла снотворное, чтобы быть уверенной, что проспит до утра.

— Кейт, меня беспокоят таблетки. Вы пьете их слишком много.

— Я должна спать. Мне необходимо их принимать.

— Да, Кейт, я знаю, что вы хотите спать, отключить сознание, но...

— Я должна их принимать. Просто должна.

— Вы можете строже соблюдать норму, Кейт? Когда вы так ус­таете после своих прогулок, вы легко можете по ошибке принять больше.

— Я вынуждена пить их. Так или иначе я их достану.

— Кейт, не нужно угрожать. Я вам доверяю. Но я беспокоюсь, и доктор Тэйлор позвонил, когда вы на днях обновили рецепт. Он тоже беспокоится.

— Я не собираюсь убивать себя. Я думала об этом много раз, но я не собираюсь этого делать.

— Я вам верю, Кейт, но меня беспокоит возможная ошибка.

— Они необходимы мне.

Но она никогда не принимала чрезмерных доз. Что-то внутри нее боролось за жизнь.

Так продолжалось около двух месяцев. Кейт жила в аду, на грани отчаянья. Когда таблетки снова кончились, доктор Тэйлор позво­нил и настаивал, чтобы Кейт была госпитализирована. Искуше­ние было велико, но это подорвало бы ее доверие. Взять сейчас на себя ответственность за жизнь Кейт вероятно означало навсегда лишить ее шанса на подлинную собственную жизнь. Слишком много таких людей, которые, как Кейт, знают, что могут избе­жать выбора, который за них сделают добрые помощники. И они никогда не живут настоящей жизнью. Вместо этого они расцени­вают сами себя как “больных” или “эмоционально неуравновешен­ных” или придумывают для себя какую-то другую категорию, от которой трудно или невозможно потом избавиться.

С моего одобрения, доктор Тэйлор рискнул выписать Кейт еще один маленький рецепт. Он прослужил немного дольше. Потре­бовался еще один, но на этот раз доктор Тэйлор решил не спра­шивать моего совета.

17 ноября

Наконец, это кончилось. Пришел день, когда Кейт явилась на сеанс, и стена между нами не была такой неприступной, как в течение многих недель. Она уже не была такой открытой и удов­летворенной, как до того, как я сообщил ей о своем намерении уехать, но она снова пришла в себя. Она тоже это понимала.

— Думаю, со мной все будет в порядке. Как будто бы у меня была жестокая лихорадка, и я бредила, а теперь лихорадка прошла. Я все еще чувствую себя слабой, но знаю, что поправлюсь.

— Да, Кейт, — ответил я тепло, чувствуя, что эмоции перепол­няют меня. — Да, я тоже чувствую, что лихорадка прошла. Рад снова видеть вас!

— О, потише, пожалуйста. — У нее слегка сбилось дыхание. — Когда вы обращаетесь ко мне так тепло, я хочу убежать или накри­чать на вас. Но вы знаете, что все не так, верно?

— Да, я знаю это, Кейт.

— Иногда я не верила, что смогу снова разговаривать с вами вот так. Иногда мне хотелось прийти и убить вас. Я имею в виду, на самом деле убить. Я даже думала о том, как это сделать.

— Были моменты, когда вам хотелось просто уничтожить меня.

— А в другие моменты мне хотелось прибежать сюда, бросить­ся вам на шею и сказать: “Позаботьтесь обо мне и простите за то, что я доставила вам столько неприятностей”.

— В эти недели вам, должно быть, было очень одиноко, Кейт.

Внезапно я понял, каким ужасным должно было быть ее оди­ночество. Мои слова проникли прямо в ее чувства. Она уронила голову, и слезы полились у нее по щекам. Она не всхлипывала, а плакала тихо и непрерывно. Я склонился к ней, но не обнял ее. Кейт плакала несколько минут, а затем протянула ко мне руку. Я радостно сжал ее, а она все продолжала плакать. Мои собствен­ные глаза увлажнились от сочувствия к ней и от облегчения, что испытание, кажется, окончилось.

— Знаете, что помогло мне больше всего? — Она подняла ко мне мокрое от слез, но сияющее и полное благодарности лицо. — Две вещи, которые, как я полагаю, вы сделали для меня. Я говорила себе о них снова и снова. Во-первых, я полагаю, что вы относи­лись ко мне очень серьезно. Вы действительно знали, что я бо­рюсь, и позволили мне продолжать борьбу. И, во-вторых, вы доверяли мне. Доктор Тэйлор сказал, что вы не позволили госпи­тализировать меня и попросили его выписать мне лекарства. Иногда я ненавидела вас за это, но, в основном, я ... в основном, я любила вас.

— Да, Кейт, — сказал я мягко, чувствуя к ней признательность.

Этот кризис стал кульминацией нашей совместной работы с

Кейт. У нас оставалось еще три месяца, чтобы сосредоточиться на целях, к которым она стремилась. Кажется, что по большому счету она сильно выросла, пережив это путешествие в ад, ибо побыва­ла именно там. Она вернулась оттуда с большей готовностью рис­ковать в отношениях и большим принятием своей изменчивости, большим доверием к своему внутреннему осознанию. Хотя в даль­нейшем у нее, разумеется, случались эмоциональные взлеты и па­дения, она, кажется, больше уже никогда не была застывшим кам­нем, уверенным в своей неизменности.

10 февраля

Мы еще несколько раз возвращались к образу реки. Однажды это случилось, когда Кейт существенно приблизилась к понима­нию самой себя как постоянного процесса, но протестовала про­тив этого, как она время от времени делала.

— Почему я не могу рассчитывать на то, что буду чувствовать себя определенным образом не только сегодня, но и завтра? О, я знаю все про вашу реку, но хотела бы заморозить часть этой реки хотя бы на некоторое время. Да, вот в чем дело: почему это не может быть рекой, состоящей из кубиков льда, а не из постоянно утекающей сквозь пальцы воды?

Кейт помолчала, любуясь своим собственным образом, а затем продолжила:

— Но, вероятно, она была бы довольно холодной, не так ли? И я не могу сказать, что мне нравится думать о том, как эти куби­ки сталкиваются друг с другом и громыхают всю дорогу, пока не достигнут моря. О, черт, кажется, я приговорена к течению!

21 марта

В другой раз, находясь в терапевтической группе, Кейт участво­вала в дискуссии, которая вращалась вокруг опыта постоянного изменения. С некоторой навязчивостью, я предложил сравнение между образами личности как машины и как текущей реки. Вско­ре после этого встреча закончилась. Группа обычно оставалась без меня после окончания сеанса, и поэтому я собрался уходить. В этот момент Кейт внезапно указала в мою сторону со словами: “Вот идет Старик-Река!” Затем повернулась к группе и с профессиональ­ными дирижерскими движениями продекламировала бессмертные строки, под аккомпанемент которых я удалился:

Он не говорит ничего.

Должно быть, он знает что-то.

Он — Старик-Река.

Он просто течет вперед.

В каждом из нас тлеет пламя, которое может разгореться. Нас постоянно преследует жажда жизни. Сколько бы нас ни учили сокращать, коверкать и коренить наше бытие, что-то внутри нас стремится расширить горизонты, чтобы обеспечить себе простран­ство для роста и развития. Нас пугает цена этого роста, мы боим­ся тех открытых пространств, которые наш взор иногда обнаружи­вает вокруг; хотим закрыть глаза на собственные возможности.

Изменение, бесконечное изменение. Языки пламени пляшут, обретают причудливые формы, изменяются снова и снова. Мы боимся огня, но мы состоим из него. Мы не можем сопротивляться ему; мы можем лишь ему соответствовать. Когда мы, наконец, покоримся ему, то испытываем облегчение и блаженство.

Быть по-настоящему живым значит быть приговоренным к по­стоянному развитию, бесконечному изменению. Быть по-настоя­щему живым значит найти свою идентичность в этом изменчивом процессе, зная, что огонь уничтожит любые стабильные структу­ры, которые мы будем пытаться построить.

Желания и потребности — горючее для пламени жизни. Мы можем существовать без желаний не больше, чем огонь может го­реть без топлива. Если мы хотим жить как можно более полной жизнью, следует как можно более полно знать свои желания и потребности.

Мы состоим из пламени, и его танец — танец нашей жизни.

Кейт стремилась отрицать свою неизбежную изменчивость. Пытаясь стать женщиной из гранита, не нуждающейся ни в чем и ни в ком, она обнаружила, что умирает в той единственной обла­сти, в которой она позволила себе быть по-настоящему заинтере­сованной — в своей профессиональной работе. Кейт боялась ме­няться, желать, общаться с людьми. Она верно ощущала уязви­мость, неизбежно связанную с изменениями, потребностями и отношениями, но ошибочно думала, что сможет избежать этой уязвимости.

Кейт была похожа на космонавта, который прилетел на дале­кую планету в другой Галактике и обнаружил, что непригоден для человеческой жизни. Она пыталась создать такой способ жизни, при котором не нуждалась бы в близких отношениях с другими, при котором она была бы эффективной профессиональной машиной, и при котором она сама и ее мир не менялись бы. Это кажется странным, но можно восхититься тщательно разработанным про­ектом, который Китти выстроила еще ребенком и который настой­чиво реализовывала на протяжении всего своего жизненного пути.

Если иметь в виду ее опыт, он действительно может показаться разумным и обнадеживающим способом прокладывать себе путь среди опасностей, страх и боль которых Китти уже успела пережить весьма травматически. Просто он был основан на слишком повер­хностном понимании внутренней природы самой путешественни­цы и того факта, что значит быть по-настоящему живой.

На самом деле Кейт нуждалась в других. Не ради приятных воз­можностей жизни, а ради собственной самореализации. Но нуж­даться в других — значит обнажить себя перед возможностью ре­альной травмы. Самые глубокие эмоциональные раны всегда имеют своим источником любовные взаимоотношения. Так, когда мы пытаемся выстроить защиты, избегая близких отношений, мы со страхом обнаруживаем, что потребность в других по-прежнему со­храняется. Это особенно верно в том случае, когда у нас возни­кает глубокая потребность в каком-то определенном человеке.

Очень часто реакцией на такое открытие является огромная тре­вога, сопровождаемая непонятным гневом. Обнаружив, что его оборона пробита, разгневанный человек старается показать своим поведением: “Я не могу вынести страшной опасности своей потреб­ности в тебе и единственный для меня способ избежать этой опас­ности — уничтожить тебя. Если ты перестанешь существовать, я не смогу нуждаться в тебе, и, что еще важнее, не буду подвергаться риску потерять себя”. Трудно сомневаться, что некоторые из кош­марных сообщений о насилии в семьях (“Отец убивает спящую семью, затем стреляется сам”; “Брошенная жена нападает на мужа”) являются результатами именно такого импульса.

Иногда гнев принимает иное направление. С ужасом отшаты­ваясь от своего импульса уничтожить человека, которого он любит и в котором нуждается, обезумевший от горя человек направляет гнев на самого себя. Очень часто пациенты, испытывающие по­добный страх, сообщают о попытках изуродовать самих себя: из­резать лицо, грудь, гениталии или совершить самоубийство каким- либо образом, обезображивающим внешний вид. Поскольку внешние части тела в наибольшей степени участвуют в эмоциональ­ной близости, желание заключается в том, чтобы разрушить сред­ства достижения близости.

Кейт вовремя начала пересматривать то, что долгое время счи­тала наиболее важным в своем существовании. Она обнаружила, что может выдержать боль — на самом деле она долгое время вы­держивала большую боль. Когда Кейт была ребенком, пренебре­жение ее матери вырастало для нее до размеров пренебрежения всего мира. Повзрослев, она подумала, что еще раз пережила катастрофу измены, когда я объявил о своем намерении уехать. Но каким-то образом Кейт выбралась из ада и обнаружила, что не уничтожена, может поддерживать отношения со мной, с другими людьми, мо­жет продолжать меняться, что она все еще может быть живой и для нее свойственно внутреннее осознание.

Помимо характеристик, которые я уже перечислял, опыт Кейт подчеркивает некоторые дополнительные аспекты того, что значит быть по-настоящему живым и по-настоящему человечным.

Я представляю собой бытие, которое находится в постоянном процессе изменения и развития. Я не могу стремиться к неизмен­ной, фиксированной идентичности. Что бы я ни переживал, я переживаю переход от одного состояния к другому. Не существу­ет застывших идентичностей, и если я пытаюсь заморозить свою природу, то непроизвольно разрушаю себя.

Быть человечным значит желать и нуждаться; это значит быть нецелостным, жаждущим, постоянно нуждающимся; это значит, что жизнь всегда открыта, неокончательна. Попытка быть абсолют­но самодостаточным, в целях достижения безопасности — бесплод­ное усилие, неизбежно приводящее к новой тревоге и неизбежно оканчивающееся отчаяньем. Только тогда, когда я позволю себе полностью осознать свои потребности и желания, я смогу достичь подлинной целостности.

Мои потребности всегда включают в себя потребность во взаи­моотношениях с другими, и это страшно, потому что я никогда не могу контролировать этих других. Поскольку у них есть свой собственный внутренний центр и поскольку они постоянно меня­ются, как и я, всегда сохраняется возможность того, что я поте­ряю их. Нуждаться в других опасно, но пытаться отрицать эту нужду — значит убивать свою собственную витальность.

Думая о Кейт, я переживаю особенно теплые чувства, похожие на те, что испытывают друг к другу боевые товарищи, прошедшие вместе через бои. На самом деле к каждому, с кем я работал в той интимной манере, которую описал, я испытываю уникальное чув­ство близости. Но Кейт занимает среди них особое место. Ее ум и

бойкий язычок всегда приходят мне на память, когда я вспоминаю нашу совместную работу. Иногда она использовала эти таланты, чтобы метко и жестоко ужалить меня; иногда она пользовалась ими с нежностью.

Кейт обнаружила, что может переосмыслить свою изменчивость и неполноту. Потребность стала ее дорогой к взаимоотношениям, к более глубоким связям с людьми. Изменение стало частью ее мировоззрения. Конечно, Кейт сохранила стремление искать но­вые решения жизненных проблем, новую философию, диету, комплекс упражнений или что-нибудь еще и целиком погружать­ся в них, как будто бы, наконец, она нашла ответы на все вопро­сы. Различие в том, что теперь Кейт может прийти к тому, что ее воодушевление закончится разочарованием, она может почувство­вать досаду на саму себя, иногда — испытывать настоящую боль, но она больше не чувствует той тотальной катастрофы, которая од­нажды чуть не уничтожила ее.

Недавно у меня произошла встреча с Кейт и ее новым мужем. Ее брак, которому сейчас уже несколько лет, прошел суровые испытания, но оба супруга сохранили доступ к своему внутренне­му чувству, и оба — как доказала Кейт — оказались стойкими бор­цами, которые упорно добивались своей цели. В результате их брак стал на редкость удачным, здоровым и развивающимся.

Как мы выяснили, Кейт была полна энтузиазма.

— Джим, знаете, мы с Хью разработали новую программу для обучения разных людей — руководителей производства, инжене­ров, профессионалов. Это действительно важно для них, и ока­зывает такое влияние на их восприятие самих себя и своей рабо­ты...

— Звучит неплохо. Какова же основная идея вашей программы?

— Ну, это трудно выразить в двух словах, но главное состоит в том, чтобы помочь им понять, что жизнь — это постоянное изме­нение, и все самое важное в них самих и в их работе никогда не остается неизменным.

Так Кейт подружилась с изменениями. Теперь Кейт меняется, но все-таки остается прежней.

<< | >>
Источник: Бьюдженталь Д.. Наука быть живым: Диалоги между терапевтом и пациента­ми в гуманистической терапии. 1998

Еще по теме 7. КЕИТ: одиночество и потребность:

  1. Глава 17. Кактус
  2. 8. ГИПНОТИЧЕСКАЯ ДЕМОНСТРАЦИЯ ЭРИКСОНА, 1964 (1993)
  3. Раздел IX. ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ТЕСТОВ И ОПРОСНИКОВ
  4. Глава 1 Просоциальное поведение
  5. СЕМЕЙНАЯ ПСИХОТЕРАПИЯ БОЛЬНЫХ АЛКОГОЛИЗМОМ
  6. Глава 6Клиническая наркология
  7. Глава 13Женщины и несовершеннолетние преступники
  8. 7.2. Психотерапия неврозов.
  9. Литература.
  10. Здоровье
  11. 23.2. ПСИХИЧЕСКИЕ РАССТРОЙСТВА