<<
>>

ЗАПАДНО-ВОСТОЧНОЕ ПРИМИРЕНИЕ РОССИЯ МЕЖДУ АЗИЕЙ И ЕВРОПОЙ

Европейцы ли мы или азиаты, или нечто третье,

особенное между Азией и Европой? Вокруг этого вопроса уже свыше столетия вращается русская мысль. Происхо­дящую эволюцию можно характеризовать в том смысле, что Россия два последних столетия сознательно становит­ся все более европейской и уже два десятилетия, бессоз­нательно - все более азиатской.

Первым, кто сознательно обратил взгляд свой на Запад, был Петр I. Один из его сподвижников, государ­ственный деятель Салтыков460, впервые выразил суть

мысли всех западников - либеральных, радикальных и реакционных: «Российский народ такие же чувства и

рассуждение имеет, как и прочие народы, только его довлеет к таким делам управить». С Петра I начинается реакционное западничество, ориентированное на герман­ские народы. Петр, по словам Герцена, был первый «рус­ский немец», а пруссаки для него - образец, особенно для армии. Английские свободы кажутся ему неумест­ными. Он выступает за немецкий и голландский языки, против французского. Чуждый тонкостям французского вкуса, он насаждает пруссачество в России. — Павел I испытывал прямо-таки детскую радость при виде1 прус­ской муштры. Даже Александр I, романтик на троне, следовал прусским принципам. При нем появились воен­ные поселения Аракчеева - творения в духе немецкого рыцарского ордена: полумонастыри, полуказармы коллек­тивистского толка, без частной собственности. И при Николае I оставался в силе лозунг, что Россия должна быть хорошей Пруссией, идеализированной Пруссией. Ко времени его царствования относится русско-прусское бра­тание в Калише в 1835 году461. Все крепче насильствен­ный дух пруссачества соединяется со столь же грубым татарским стилем мышления. Отсюда крылатое словцо о кнуто-германо-татарской империи, о кнуто-голыптинско-

татарском царствовании462. А поскольку революция вы­ступила против деспотического царизма, она фактически была направлена на "распруссачивание" России.

Всем западникам присуща вера во всемогущество общественных институтов и в возможность их пересадки на другую почву. Эта мысль типично западная, характер­ная для западного предметно-делового человека, полагаю­щего, что жизнь можно и нужно преобразовать, исходя не из души, а из вещного мира. К тому же в этом мышлении заложено роковое небрежение духом ланд­шафта - и это черта насквозь западная. Городская куль­тура, каковой является прометеевская, заглушает кресть­янские инстинкты и не придает особого значения силам земли, от которых она отделяется асфальтом. — Посколь­ку русские западники еще признавали или смутно ощу­щали в себе силу родной земли, они выдвигали лозунг:

«Прочь от степей, к морю!» Степь и море сталц символа­ми различных мироощущений. Море тоже широко, как степь, но оно не имеет успокаивающей шири, которая принимает в любящие объятья, - оно угрожает и зовет к приключениям. Море делает людей недоверчивыми, оза­боченными и деятельными. Вот почему на побережье формируется иной человек, чем в степи.

Либеральные западники ориентировались на Францию и Англию. Это они направляли на русскую землю лавину идей 1789 года против династии - оплота реакции, про­питанного прусским духом. То есть, они натравливали один европейский стиль мышления на другой.

Радикальные западники (социалисты) продолжили эту линию развития. Но в их рядах русское самосознание еще раз возбудилось вокруг спорного вопроса, может ли Россия прийти к социализму органически, исходя из кре­стьянской общины (народники), или же она, наподобие европейских народов, должна пройти через капитализм (марксисты). Когда же утвердилось убеждение в том, что Россия уже вступила в капиталистическую фазу, победа радикального западнического направления была предре­шена.

Все западники сходятся в том, что западные идеи необходимо перенести на Восток. Вопрос только в том, какие идеи: феодализм, либерализм или социализм? И

как бы ни различались между собой эти три группы идей, все они являются составными частями одной и той же культуры, из которой их не вырвать.

Это - различные стадии одного и того же развития. Они находятся в тес­ной взаимосвязи и колеблются в общем ритме: реакцион­ный нажим вызывает либерализм, либеральная анархия -

социализм. Тем, что западники притащили эти идеи в Россию и там натравили их одна на другую, они обреме­нили страну конфликтом, который, собственно говоря, не имел к ней отношения и который не вырос органически на русской почве. Ведь в Россию проникли не просто но­вые идеи, но и их взаимные напряженные отношения, их внутренние противоречия. Они отдали Россию во власть сил, вносящих раскол, и этим втянули ее в евро­пейский душевный кризис. С этих пор русское народное тело страдает болезнью, которая не сама вспыхнула в нем: ее вызвали искусственной инъекцией.

Западники разделяют презрение европейцев к Азии. Они впадают в ту же ошибку Запада - оценивать все культуры, в том числе и русскую, мерками прометеевской культуры, отбрасывая все, что нельзя с нею совместить. Впервые против такого воззрения выступили славянофи­лы. Они искали славянскую Россию, но еще не азиат­скую. Этим они отличаются от (более поздних) евразий­цев. Когда поляк Духинский463 пытался доказать духов­ное единство России с Азией, из лагеря славянофилов ему ответили бурей негодования. Но уже у Достоевского было на этот счет другое мнение: «Наше будущее лежит в Азии. Пришло время покинуть неблагодарную Европу... Русские столь же азиаты, сколь и европейцы. Ошибка нашей политики в последнее время состояла в том, что она пыталась убедить народы Европы, что мы подлин­ные европейцы... Прочь от Петербурга, назад в Москву!..

Будем азиатами, будем сарматами!»464. Поскольку Досто­евский глубже других видел гнилость Европы, он не по­зволил ослепить себя обманчивому фантому европейской цивилизации, как его современники, и сохранил свой взор незамутненным, способным увидеть преимущества Востока. Так стал он предвестником евразийского движе­ния (евразийства)*6*, самого радикального течения против

западничества, которое уже осознанно и страстно снова обращает взоры русских к России.

Приверженцы этого движения чувствуют себя наследниками Чингисхана; с

18 Заказ 1265

273

истинно азиатской гордостью смотрят они свысока на маленький азиатский полуостров - Европу. Как и славя­нофилы, они не приемлют Запада, но взывают не к сла­вянской крови, а к монгольской. Исследователи, вышед­шие из этого движения или близко стоящие к нему,

полагают установленным, что в русском народе славян­ская кровь иссякает, а монгольская наступает, и что интересы русских заметно поворачиваются от славян к монголам. Монгольское никогда полностью не исчезало в русских. «Поскреби русского - увидишь татарина», - гла­сит старая поговорка. Несомненно, в 1918 году Россия претерпела чувствительную утрату славянской крови вследствие потери своих западных провинций. Одновре­менно ее и политически потеснили с Запада, с которым

она теперь не имеет непосредственного контакта. Но благодаря значительным приобретениям на северных рубежах Китая, она сумела компенсировать потерю западных областей и в целом не уменьшилась, а лишь передвинулась всей своей огромной русской массой с

Запада на Восток466. Такой ход событий тоже способ­ствует процессу возвращения в Азию, который ныне совершает Россия.

Начало евразийского движения относится к первому десятилетию нашего века. Его внешние проявления ухо­дят еще дальше в прошлое. В 1885 году, когда создалась угроза военного столкновения России с Англией из-за Афганистана, вышла книга С. Юшакова "Англо-русский

конфликт"467. Автор предсказал, что из-за Азии между

обоими империями дело дойдет до решительной схватки, до столкновения между крестьянской и буржуазной куль­турами, между поселенцами, осваивающими Восток, и его эксплуататорами. Русский крестьянин - надежда Азии, и он ее разбудит. Таковы были первые намеки паназиатского видения. — В 1900 году, когда европейс­кие державы под предводительством Вальдерзее совмест­но с Японией подавили боксерское восстание в Китае, нашлось немало европейцев, которые, почувствовав но­визну и необычность этого факта, подчеркивали, что Япония - единственная азиатская держава, которая вое­вала против Китая в союзе с Европой.

Были, однако, русские, которые смотрели на вещи иначе. Они удивля­лись участию в этом другой силы, а именно - России.

Князь Эспер Ухтомский46* в своей работе "К событиям в

Китае: об отношении Запада и России к Востоку" (1900) обосновал мысль о том, что Россия не должна была входить в антикитайский блок. «Россия уже начинает догадываться, что она является обновленным Востоком, с которым не только ближайшие азиатские соседи, но и индусы, и китайцы имеют непременно больше общих интересов и симпатий, нежели с колонизаторами Запада. Так что не приходится удивляться, когда наши восточно-русские первопроходцы делают неожиданное открытие, что новый мир, в который они проникают на Востоке, не кажется им ни враждебным, ни чуждым, а по-детски доверчивым... Запад оформил наш дух, но как тускло и слабо отражается он на поверхности нашей жизни. Под этой поверхностью, в недрах национального бытия, все пронизано глубоким мировосприятием Востока и преис­полнено желаний, по отношению к которым средний европеец, до мозга костей отравленный материализмом, проявляет совершенную чуждость. Азия инстинктивно чувствует, что Россия является частью того огромного духовного мира, который мистики и ученые именуют смутным словом Восток... Поэтому Россия будет третей­ским судьей в вечном споре между Азией и Европой и разрешит его в пользу Азии, потому что не может быть иного решения для судьи, который чувствует себя братом

обиженного». — Вялость, с которой Россия вела войну с Японией, нежелание собраться с силами и нанести мощ-

ный удар, находит здесь свое психологическое объясне-

ние. — Работы Юшакова и Ухтомского, быть может, и не доказывают того, что утверждают, но они свидетель-

ствуют о направлении, в котором движутся желания и вера их авторов. Они важны не как фактические доку­менты, а как симптомы становления.

1890-е годы западничеству положили предел и

религиозно-философские течения, начавшиеся с Соловьева.

начале века они до такой степени оживили религиоз­но-национальное мышление, что речь пошла о возрожде­нии славянофильства (неославянофилы469). Философ Эрн

(умер в 1917) зашел в этом так далеко, что назвал без­умием все духовное развитие, начиная с Канта, а новую

западную культуру обозвал цивилизованной дрянью470. Одновременно оживились и русские национальные настро­ения в поэзии - у Белого471, Блока, Ремизова472, которые

вытеснили бледный эстетизм вездесущих акмеистов.

«Назад, к национальным истокам!» * раздавался клич

этих годов. Блок, идя по стопам Достоевского, восхвалял скифов как русских предков:

«Да, скифы - мы! Да, азиаты - мы!

С раскосыми и жадными очами!»473 В живиписи открытость русских к жизни высокогор­ной Азии являет собой Николай Рерих474, изобразитель

тибетского горного мира, буддийских монастырей и ин­дусских аскетов. — Наконец, приглушаемое до тех пор азиатское начало со странной силой проявилось около

1912 года в русском футуризме47*, особенно у Маяков­ского и Клюева476, более поздних «гениев большевицкой

литературы». У них протест против Запада принимает характер разрушения формы.

Тем самым художественное развитие как бы предвос­хищает политическое. В этом состоит и сущность боль­шевизма: в нем восстает в порыве разрушения придав­ленная азиатчина, но происходит это под западными

абстрактными лозунгами. Подсознательные силы револю­ции вступают в противоречие с осознанными целями, отражая глубинную раздвоенность русской души. Созна­тельно большевики хотят не только подражать Западу, но и превзойти его * материалистический, технический,

неверующий Запад. Но, подсознательно пробужденные, вздымаются жуткие силы, которые опрокидывают тезисы Запада, все больше отчуждая от него Россию. За слова­ми, звучащими прозападно, действуют не западные силы. Вот почему так трудно сказать о большевизме что-нибудь

точное. Вновь и вновь встает вопрос: что в этом евро-

пейского, а что русско-азиатского? Где кончается по-за­падному надуманное и где начинается по-восточному почвенное? Большевизм, рассматриваемый не только в его истоках, но и во всем развитии, это не просто реа­лизованный где-то марксизм, это прежде всего - процесс, который мог развернуться в данной форме только на русской почве. И поэтому он может быть понят во всей противоречивой полноте своих проявлений - не из тези­сов марксистской доктрины, а только из глубин русской сущности. Это прежде всего трагедия европейских идеа­лов на русской земле. Не Европе угрожает опасность втянуться в русскую катастрофу, а наоборот. Россия, со

времени Петра I, попала в процесс европейского само­разрушения, хотя и не без собственной вины. Россия жадно ухватилась эа современные идеи Запада и с рус­ской необузданностью довела их в стране Советов до крайних последствий. Она обнажила их внутреннюю несостоятельность и с утрированным преувеличением вы­ставила на всеобщее обозрение. Тем самым она опро­вергла их. Теперь начинается второй акт драмы. Откры­вается дорога для пробудившихся сил Востока. В боль­шевизме загнало себя насмерть русское западничество. Становится очевидным, что десятилетиями длящиеся потрясения закончатся изгнанием прометеевского архети­па с русской земли. Политика Петра I принимает обрат­ный ход, и русский человек вновь душевно завоевывается Азией. Симптомами такого развития становятся переиме­нование Петербурга именем татарина477 и перенос отту­да столицы в Москву.

Обратимся прежде всего к отрицательному периоду

этого развития: к пирровой победе прометеевского архети­па на русской земле. С Октябрьской революции во всем

стали проявляться и, как правило, в кричащих красках типичные элементы прометеевской культуры. Русский отказывается (или, по крайней мере, пытается, отказать­ся) от установки культуры конца и становится человеком культуры середины. Он воспламеняется любовью к земле и ненавистью к Богу. Он снова начинает серьезно отно­ситься к миру сему, провозглашает религию материи и работы над ней. Материя становится священной. Инерт­ность и пассивность уступают место порыву активности. Так душа, укорененная в потустороннем, медленно при­выкает к законам, управляющим материальным миром,

на которые она никогда не обращала внимания. Как

человек культуры середины русский становится методич­ным. Во всех речах и писаниях большевиков метод играет большую роль. Успехи или неудачи сводятся, как правило, к нему. С помощью новых методов пытаются даже создать нового человека. В ходе того же развития формируется нормативный человек. Уже Ленин был пря­мо-таки помешан на декретах. Нигде в мире не издано столько декретов, как в' стране Советов, По чуждой вся­ким нормативам земле Востока ширятся буйно разраста­ющиеся бюрократизм и формализм. Ленин заявлял, что

каждая кухарка должна учиться управлению государст­вом. Этот афоризм был похвалой не кухарке, а идеаль­ному государству будущего. — В мире нормативов

человек предметной деловитости побеждает человека душевного. Большевизм делает русского деловитым. Он наделяет деловитостью даже любовь. Кто в отношениях полов усматривает нечто большее, чем секс, того высме­ивают. Тургеневская сентиментальность становится нетер­пимой. Русский человек покидает мир чувства, в котором он грозил утонуть, и ступает на твердую почву обыден­ной трезвости. Выразительное мышление сменяется праг­матичным целевым. Признаются только точные науки. Технические достижения занимают в иерархии духа высшую ступень. Искусство потесняется на второй план, философия и религия отвергаются. Идеальным человеком считается тот, кто «всегда готов перемотаться на любую другую катушку» (Бухарин называет это «всесторонним воспитанием»). Имеется в виду, что новый человек дол­жен быть таким, чтобы его можно было легко привести в движение при внешнем побуждении, а не существом, побуждаемым изнутри. Можно ли представить себе боль­шее презрение к душе? Даже в искусстве, истинном* поприще выразительного человека, доминирует человек цели. Художник должен Творить только по заказу для предусмотренных целей. Он выполняет социальный заказ,

поручаемый ему. Большевики глубоко убеждены, что,

например, коммунистическая литература не может суще­ствовать без социального заказа. Приказ властей воспри­нимается более серьезно, чем творческое вдохновение

художника. Женственные ценности вытесняются мужски­ми. Начинается радикальное омужествление. Чувству братства грозит опасность быть заглушённым самомне­нием. Уже Ленин выговаривал русским коммунистам за их высокомерие и бахвальство, за их склонность к ссорам и краснобайству. Дух- конкуренции затемняет чувство братства. Культура молчания превращается в культуру слова. Большевизм - это целая оргия слова, охватившая

все до последней деревни. Шумная патетика фразерства нарушает даже тишину села. «Целые учреждения выро­ждаются в пустой болтовне», - отмечает стенографичес­кий отчет XIV съезда компартии, а "Правда" от 27.5.1930 иронизирует по поводу многословия и заседательского психоза советской бюрократии. — Культура степей пере­растает в городскую культуру. Когда-то носители русской духовной жизни, почти все писатели, сидели в своих поместьях как помещики. Горожане потоком текли к Толстому в "Ясную Поляну". Деревня оплодотворяла го­род. А если кто и покидал деревню, то не отделялся от нее, носил ее в своем сердце. С Октябрьской революцией направление культурной жизни изменилось на обратное. Течение идет уже не из деревни в город, а из города в деревню. Вооруженный современной техникой горожанин выкрикивает в степь свои планы и пропагандирует их среди крестьян.

Русский большевик уже ничего не ждет от высших сил, все более полагаясь только на себя. Сначала это наполняло его гордостью и восторгом созидания. Он переживал «героическую эпоху революции», стадию рене­ссанса прометеевской культуры. Но скоро она, как и на Западе, скатилась к мещанству. Начинается «черновая

строительная работа», за которой, опять же в согласии с западным развитием, последует растущая неуверенность

и наконец - полный распад прометеевского человека. На русского большевика ложится все более мрачная тень изначального страха. Число самоубийств угрожающе рас­тет, и не только среди жертв режима, но также среди

его носителей и самых блестящих представителей. Вот и прославленные поэты Маяковский и Есенин покончили с собой. Судьба Есенина особенно символична для русского страдальческого пути: крестьянин покидает родную дерев­ню и гибнет в большом городе от западной цивилиза­ции47*.

Так как большевизм пытается пересадить в Россию прометеевскую культуру, мы находим там с 1917 года не только отдельные созвучия с Западом, но и все его суще­ственные элементы, хотя и в разной степени выражен­ные. Архетип эона подобен человеческой личности: он может быть перенесен только как целое - иначе это вообще невозможно, как нельзя отделить друг от друга

тень и свет. Любой отдельно взятый продукт культуры пропитан духом общего. По каждому отдельному плоду узнают древо, на котором он созрел.

Сегодня большевизм находится уже на второй стадии своего развития. Западный мир понятий преобразуется почвенными силами. Для хода событий характерны три момента: пробуждение национализма, мысли о братстве и религиозности.

Поначалу русский коммунист хочет лишь превзойти Запад, стремясь отличаться от европейца только по сте­пени. Он хочет быть больше, но не иначе, чем Европа. Он

убежден, что Россия и Запад идут по одному и тому же

пути развития, только он верит, что Россия вышла дале­ко вперед в этом общем развитии. Уже в этой вере

заложены ростки нового народного самоощущения. То, что

проводится в жизнь, - это западные принципы; но про­водятся они на русский манер; и гордость за то, что они проводятся именно так и впервые, есть национальная гордость. Все заметнее потребность отмежеваться от За­пада, и одновременно все явственнее ощущение превос­ходства над ним. Только бы не сочли за буржуя; причем понятия буржуй и европеец означают одно и то же. Гордая за свое социалистическое превосходство, Россия преодолевает ощущение своей национальной неполно­ценности, которую более всего питали как раз русские западники. Странная ирония истории: интернациональ­ный марксизм, не признающий никаких национальных барьеров, самым бесцеремонным образом отграничивает Россию от остальных народов. Вопреки своим сознатель­ным намереньям он обновляет национальное чувство и

распространяет его в слоях, ранее его не знавших. Китайской стеной отделяет он Россию от заграницы.

Никогда она не была так предоставлена самой себе, как теперь. Глубокий смысл такого развития может быть

только один: Россия должна найти себя. Прежде чем стать насквозь русской, ей надо было пройти через попытку стать насквозь западной. Бухарин требовал от нового коммунистического челорека, чтобы тот отрекся от любви к отечеству ("Азбука коммунизма", с 105). Но уже челюскинская эпопея (1934) вызвала бурю национального воодушевления. Сталин сумел его ловко узаконить: в своей телеграмме руководителю экспедиции проф. Шмид­ту он впервые использовал слово "родина"479. С тех пор

понятие Советская Родина уже не исчезает из болыпе-вицкой общественной жизни. Пушкинские торжества в марте 1937 года имели сильную национальную ноту. То, что противник Пушкина на дуэли, Дантес, был нерус­ским, подчеркивалось особо и не без ненависти. Во время первых выборов в Верховный Совет осенью 1937 года в рядах манифестантов красовались изображения Карла XII и Наполеона I, «побежденных великим русским наро­дом». Б сентябре того же года в национальном духе бы­ла отпразнована 125-я годовщина Бородинского сражения. Поле битвы, особенно деревня Фили, на несколько дней стали местом паломничества для многих тысяч. Вечер­няя Москва" с воодушевлением писала: «В 1812 году солдаты русской армии, хотя они и были крепостные, продемонстрировали всему миру мощь великого русского народа, восставшего как один против чужеземных завое­вателей... С необычайным волнением обозреваешь сейчас

поле этого великого боя, где 50 тысяч русских людей геройски отдали свою жизнь за родную землю. Народ веками будет чтить этот величайший памятник патрио­тизма»4*0. — Кутузов, тогдашний русский главнокоман­дующий, умер в конце апреля 1813 года. 125-летие со дня его смерти тоже послужило большевицкой обще­ственности поводом для патриотических излияний, "Правда" от 28 апреля 1938 года писала в связи с

этим4*1: «В сердце русского народа всегда будет жить

память об этом замечательном полководце, вожде побе­доносной армии, отстоявшей родную землю от ино­земных завоевателей». Впервые коммунистическая пресса поместила в своих колонках портрет царского генерала, украшенного орденами. Мог ли кто предположить

подобное в октябре 1917!

Помимо национализма, на восточно*русский курс раз­вития указывает также и пробуждение мысли о братстве. С 1934 года сформировался настоящий советский гума­низм4*2, вобравший в себя мессианские силы русской

почвы и с лозунгом человеколюбия (!) устремившийся за пределы своей страны. Первым доктрину этого гума­низма развил Горький в статье в "Правде" от 24 мая 19344*3- «в наши дни перед властью грозно встал... про­летарский гуманизм Маркса-Ленина-Сталина, - гуманизм, цель которого - полное освобождение трудового народа всех рас и наций... Это подлинно человеколюбивое учение... Революционный гуманизм дает пролетариату исторически обоснованное право на беспощадную борьбу против капитализма, право на разрушение и уничтоже­ние всех гнуснейших основ буржуазнбго мира. Впервые за всю историю человечества организуется, как творчес­кая сила, подлинное человеколюбие». — Странным

образом переплетаются тут силы любви и ненависти. Здесь провозглашается человечество, включающее в себя только трудящихся и безжалостно преследующее своих противников. Крайне типичный пример того серьезного душевного заболевания, которое омрачает все сущест-

ч

венные стороны жизни последних русских поколений. — По примеру Горького, поэт Сурков причисляет ненависть, наряду с любовью, радостью и гордостью, к основным силам нового гуманизма. Горький сравнивает его с Биб­лией, мол, и христианское учение имело гуманистичес­кую природу. Многозначительное признание, свидетельст­вующее о глубокой трещине, которая проходит сегодня через диалектический материализм большевиков и вы­звана христианской энергией, вытесненной из своего

естественного русла. Это новое течение имело быстрый и большой успех, поскольку оно втайне ожидалось всеми. Советский человек снова затосковал по благородной тональности жизни. Съезд советских писателей (сентябрь 1934) проходил уже под знаком явного пробуждения человечности. Классовая ненависть, вечное подчеркивание борьбы и противоречий начинают в России терять свою силу. И эти настроения Сталин использовал в своих целях. В январе 1935 свою речь к учащимся Военной Академии он закончил тостом за коммунистов и беспар­тийных, поскольку и среди беспартийных есть немало преданных людей. — Преимущества пролетарского проис­хождения отпадают. Образовательные учреждения откры­ваются для всех; система обучения стремится к подго­товке специалистов, которые не обязаны быть членами партии. С отменой карточной системы исчезло, наконец,

деление народа на материально привилегированные и ущемленные группы. Все эти явления лежат в одной и той же плоскости: пробуждающееся чувство всеобщности стремится к преодолению разъединяющих сил. Разуме­ется, новая идбя братства еще не рискует признать свои русско-христианские корни. Она стыдливо прикрывается марксистскими аргументами. Много говорится о бесклас­совом обществе, к которому якобы приближается комму­низм после двадцатилетнего господства. Это будто бы и есть тот самый, предсказанный Марксом целевой момент, когда будут изжиты и классы, и классовая ненависть. Только тогда сможет полностью развиться новый человек. Так возрождающаяся русская идея братства оправдывает­ся перед судом марксизма.

От этого нового братства тянутся пока еще молодые, нежные побеги, первые признаки большого духовного обновления. Однако политическая практика по-прежнему продолжается в отталкивающе грубых формах. В этом противоречии между политической реальностью и духов­ными запросами нет ничего удивительного. Все великие движения вырастают из невероятно крохотных, едва заметных ростков, которые всегда сначала прорастают в сфере духа, а не государства. Так и в России пройдет еще много времени, прежде чем политика приспособится к новому гуманизму, а потом и подчинится ему.

Этим устремлениям внутри России отвечает и поре­волюционное движение за рубежом4*4. К нему принадле­жат те эмигранты из России, которые приемлют Октя­брьскую революцию как историческое событие, но стре­мятся к ее национализации и одухотворению. (Они осо­бенно группируются вокруг журналов "Новый град"4** и

"Новая Россия"4*6.)

Важнейшая часть борьбы, которую Запад и Восток ведут за русскую душу, относится к религиозному вопросу. Здесь мощь восточного духа проявляется в двух направ­лениях. Он придает материализму, и даже безбожию, характер религиозности, и он восстанавливает, пока еще тайно, подлинную веру в Христа. (Этой теме, из-за важ­ности ее, я посвятил отдельно главы 7 и 8).

Уменьшению западного влияния в значительной сте­пени способствовали и сами большевики, а именно -уничтожением высшего слоя общества. Это он, а не широкие народные массы, склонялся к европейской обра­зованности. Только этот слой знал Европу из путешест­вий и ее изучения. Он один располагал необходимым для этого знанием языков. Все это в корне изменилось. Русский сегодня не отдает своих детей на воспитание немецким или французским учителям. Вместе с уменьше­нием знания языков неизбежно уменьшается знание западной культуры. Поездки за границу почти невозмож­ны, они уже не зависят от личного желания. Так рус­ская молодежь не только политически, но и духовно растет в своеобразном карантине, который не позволяет ей следить за культурными течениями Запада и приоб­щаться к ним. Изолированность от Европы вынуждает Россию сосредоточиться на себе и идти своим собст­венным путем.

Европейский период России идет к концу, азиатский - начинается. Радикальнейшая попытка европеизации завершается возвращением русских домой, в Азию. Все большее число как европейцев, так и азиатов смотрят на болыпевицкую революцию как на пробуждение Азии.

Среди восточных народов все шире убеждение, что евро­пеец пришел к ним как угнетатель, а русский приходит как освободитель. Эти настроения с большим успехом ис­пользует пропаганда Коминтерна. Примирение двух

заклятых врагов - Турции и России4*7 • явный признак

нового отношения русских к азиатам.

Русскость борется за преодоление прометеевской культуры на русской почве. Но придет время, когда она перешагнет границы своей страны, чтобы атаковать западный дух на его родине. От такого хода событий зависит судьба человечества: Европа была несчастьем для России, так пусть Россия станет счастьем для Европы!

<< | >>
Источник: В. ШУБАРТ. Европа и Душа Востока. 2000

Еще по теме ЗАПАДНО-ВОСТОЧНОЕ ПРИМИРЕНИЕ РОССИЯ МЕЖДУ АЗИЕЙ И ЕВРОПОЙ:

  1. Глава 7ОТ «ИЗБРАННОСТИ» К «СВЕРХЧЕЛОВЕКУ»
  2. ПРОТИВОРЕЧИЕ МЕЖДУ ЗАПАДОМ И ВОСТОКОМ КАК ПРОБЛЕМА КУЛЬТУРЫ
  3. ПРОТИВОРЕЧИЕ МЕЖДУ ЗАПАДОМ И ВОСТОКОМ КАК ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА
  4. ИСТОРИЯ РУССКОЙ ДУШИ
  5. ЗАПАДНО-ВОСТОЧНОЕ ПРИМИРЕНИЕ РОССИЯ МЕЖДУ АЗИЕЙ И ЕВРОПОЙ
  6. ПРИМЕЧАНИЯ И КОММЕНТАРИИ