<<
>>

ПРОТИВОРЕЧИЕ МЕЖДУ ЗАПАДОМ И ВОСТОКОМ КАК ПРОБЛЕМА КУЛЬТУРЫ

Чувство неуверенности и подавленности впервые закрадывается в прометеевскую культуру с именами

Руссо38 и Шопенгауэра39. Возникают симптомы культур­ной усталости, пресыщенности, духовных падений.

Евро­пейский континент охватывает нарастающее беспокой­ство, которое неизменно сопутствует чувству гордости за свою культуру и осознанию прогресса, что приводит в конечном счете к отрицательной оценке любой культуры, в том числе и существующей. Появляется целый ряд пессимистически настроенных философов культуры - от

Шопенгауэра и Ницше до Шпенглера и Клагеса40. Все

они - больная совесть Европы. Первым, кто не просто смутно почувствовал этот процесс, но и четко осознал,

будучи в стороне от него, - был, однако, Киреевский41.

Уже в 1852 году он высказал смелое утверждение, что Европа стоит на пределе своих возможностей и в своих ведущих умах она пришла к осознанию или, во всяком случае, к предчувствию своей узости и односторонности. — Чем сильнее теряла она внутреннюю уверенность, тем более заискивающе обращала свой ищущий взор на другие культуры. Этим объясняется все ее увлечение древними греками. Так покинутый красавицей и павший духом мужчина вновь добивается ее благосклонности. «Каждый по-своему является греком» - этого требования Гете греки не предъявляли даже к себе. Разве в этом стыдливом взгляде, искоса бросаемом на Элладу, не угадывается краска смущения и весь характер класси­цизма как бегства, родственного в своем главном чувстве

романтизму и слившегося с ним в Бёклине42, Маре43 и

Фейербахе44? — Прометеевский человек ищет вокруг

себя чужие ценности, поскольку собою он уже не удовлетворен. И в этом плане поворотный пункт был обозначен Шопенгауэром. Он первым обратил внимание своих современников на мир Индии, и хотя он не мог пробудить в себе индусского жизнеощущения, все же он ввел древнеиндусскую мудрость в свое по-гречески воспи­танное сознание.

Тем самым он не только положил нача­ло скептической критике культуры, но был первым в ряду тех, кто стал искать в Индии дополнительные цен­ности для прометеевского человека. За Шопенгауэром

последовали по этому пути Вильгельм фон Гумбольдт45,

Э. фон Гартман46, Рюккерт47, Дейсен48, К.Е. Нейман49 и

многие другие. Но еще до них два других ума, порожденных Европой, - Лейбниц и Гете - высказали предположение, что только совмещение восточного и западного душевных типов могут создать цельного, совер­шенного человека. Лейбниц50, с его устремленностью к

гармонии и сглаживанию противоречий, рекомендовал - в "Novissima Sinica" - создание западно-восточных академий

для поощрения духовного обмена (одну из них он пред­усматривал и в Петербурге). Гете свое восхищение Вос­током высказывал в "Западно-восточном диване":

«Признайте же - поэты Востока Выше нас, поэтов Запада».

Это уже не высокомерие Европы по отношению к pdppapoi51 и язычникам. И Лейбницу, и Гете виделся,

пока еще смутно и расплывчато, мощный идеал всеобъ­емлющей единой западно-восточной культуры. «Божий

Восток, Божий Запад...», «Восток и Запад больше не раз­делить...»

На последнем этапе этого развития прометеевский человек сталкивается с самым юным носителем восточ* ного духа - с русскими. Тут надо назвать прежде всего

имя Гердера*2. Даже славяне считают его своим пробу-

дителем, отцом их духовного возрождения, каковым он и

стремился прослыть. Во всяком случае, он был первым европейцем, кто смог, полный участия и любви, проник­нуть в русскую сущность - особенно во время своего пребывания в Риге (1764-1769) - и высказать об этом мысли, для того времени совершенно необычные. Он писал о культурной усталости Европы еще до появления Гете, и он назвал Россию страной будущего для челове­чества - еще до того, как Державин создал оду "Бог", одно из самых ранних русских поэтических произведе­ний. Но самое удивительное в том, что свои большие надежды на Россию он связывал не с юностью русского

народа и нерастраченностыо его сил, а с неповторимос­тью его души.

Он видит в русских будущих носителей высшей человечности, прирожденных освободителей и обновителей человеческого рода, единственных, кто способен и достоин воплотить в себе гердеровский идеал

добра - и это в 1765 году, за сто лет до появления "Преступления и наказания" Достоевского. Это было поистине одно из величайших прозрений, когда-либо выпадавших на долю европейца. Гердер предостерегал

русских от втягивания их в «европейскую суматоху». Он хотел, чтобы они оставались восточными людьми. Он видел их национальную миссию в единении европейской и азиатской жизни. Гердер никогда не увлекся бы так славянской сущностью, если бы сам, хотя бы частично, не носил ее в себе. В Гердере много славянских черт, достоинств и недостатков. Он подвижен, порывист, полон противоречий, незрел, гениален, подвержен малейшему впечатлению. Предтеча романтизма, он любит кажущееся произвольным многообразие всего растущего. Он ненави­дит Канта53 и жесткие правила рационализма. Он - "un

Prussien libere"54. Но, имей он душу Декарта55 или Канта,

он никогда не полюбил бы русских, а кто их не любит -тот никогда и не поймет.

Ряд европейцев, обращавшихся в своих поисках к русскому Востоку, находит продолжение в лице Франца

фон Баадера*6, писания которого оказывали длительное

влияние на Чаадаева и которые с большим увлечением читал царь Александр I. Баадер принадлежал к тем немногим западным мыслителям, которые вспомнили о существовании восточной формы христианства. Столь серьезные исследования о восточной Церкви, как у Баа-дера, стали снова появляться в европейской литературе

только в XX веке (например, Карл Голль57 и Фридрих Гейлер58).

Европа послеромантического периода совершенно

отвратила свой взор от русского Востока. Все сильнее проявлялась национальная гордыня западных народов,

уже не желавших заимствовать что-либо у других куль­тур. Все смелее, от успеха к успеху, вторгалась современ­ная цивилизация в сферу техники и точных наук. Про­метеевская культура стояла в зените своих достижений, своей действенной силы и гордого самоосознания.

Она казалась себе вершиной и оправданием всех доселе суще­ствовавших культур и уже не ощущала потребности в заимствовании из других культурных ценностей. В упое­нии прогрессом замолкли голоса предостерегающих и сомневающихся. Отстраненно и одиноко протекала во времени струя культурного пессимизма Ницше. Примеча­тельно для тогдашних настроений, что появившийся в 1880-е годы первый немецкий перевод "Записок из мертвого дома" Достоевского остался совершенно неза­меченным. С трудом было продано 150 экземпляров, остальное пошло в макулатуру. Правда, со временем весьма благосклонно были встречены некоторые шедевры русского искусства, музыки и литературы, но в целом Россия была для Запада страной, духовные ценности которой оставались столь же невостребованными, как и богатства ее недр. Те же, кто мог бы стать самым акти­вным посредником между Западом и Востоком - балтий­ские немцы, - как раз пустили в ход самые неверные

суждения о русских. (Взять, например, Гарнака*9 с его

критикой восточной Церкви.) Они смотрели на Восток с предубеждением, с ощущением некоей противоположно­сти себе, с ненавистью или страхом, почему и не поняли Востока, однако сумели сделать вид, будто понимают его. Мнение, что Россия является отсталой частью Европы, больше всего утверждалось именно балтийцами. — До 1917 года русская культура и русский характер были поч­ти неизвестны Западу. Там знали главные произведения Л. Толстого, Тургенева, Достоевского, несколько симфоний и опер Чайковского, возможно, несколько народных песен и романсов, возможно, несколько произведений Горького или Андреева. И это все. Пушкина, Лермонтова, Гоголя или Чехова знали лишь понаслышке. О Тютчеве, Некра­сове, Островском и Арцыбашеве60 даже не слышали. Во­прос о том, £сть ли у русских своя философия или живо­пись, на Западе даже не ставился. Когда один из моих друзей в 1910 году порекомендовал немецкому философу

Зиммелю61 работы В. Соловьева62, Зиммель с удивлением

признался, что такого имени никогда не слыхал.

Инте­ресно, что бы сказали на Западе об образованном рус­ском, который не знал бы имени Лейбница? Возможно, в некоторых книгах по истории искусств упоминались парой строк картины Верещагина или Репина, но другие русские живописцы, как демонический Врубель, талантли­вый портретист Серов, рано умерший Рябушкин, задум­чивый мастер пейзажа Левитан - и по сей день остают­ся неведомыми для Запада величинами. И это в то время, когда техника передвижения все больше сокраща­ет расстояния между странами, а народы, занимаясь рас­копками, ищут самые незначительные изделия умерших поколений с таким усердием, как если бы речь шла о спасении души. Парадоксальность этого явления, кажется, еще не дошла до сознания Запада.

Война 1914 года изменила ситуацию. Прежде всего эта перемена коснулась тех народов, которым пришлось

скрестить оружие с русскими. Миллионы немцев и авст­рийцев ринулись в неведомое пространство Востока, поставив перед собой и своими народами вопрос: кто же они такие - эти русские? Вслед за этим болыпевицкая революция с ее непостижимыми загадками вновь магиче­ски приковала взоры Запада к Востоку. К тому же после войны сдерживаемая какое-то время самокритика Запада вспыхнула с новой силой, похоронив или поколебав удобное высокомерие прогресса и чувство безопасности цивилизации. Настроение упадка стало доминировать не только у побежденных народов, и это снова заставило Европу искать помощи за пределами своей культуры. Наконец, в 1918 году происходит событие эпохального значения - русская эмиграция. Она, хотя это сейчас и мало кто видит, является для взаимоотношений Востока и Запада, а следовательно, и для духовной судьбы Запада

чем-то более значительным, чем тот поток культурных людей, который хлынул в Европу в 1453 году после за­хвата турками Константинополя. Только с этим явлением можно в какой-то степени сравнить русскую эмиграцию, но она никак не напоминает эмиграцию из Франции в период религиозных и революционных потрясений. Стоит

только представить себе: три миллиона человек с Восто­ка, принадлежащих большей частью к духовно ведущему слою, влились в европейские народы и возвестили им культуру, которая до того времени была Западу почти неизвестна и недоступна.

Это событие должно вызвать длительные последствия, которые станут отчетливо ви­димы лишь спустя десятилетия. Поэтому 1918 год являет собою глубокий перелом в духовных связях Востока и Запада. С этого времени на Западе оживился и стал расти не просто интерес к ценностям русской культуры, но и понимание ее, и это относилось, в отличие от пре­жнего, не только к музыке и литературе, но и впервые -к русской философии и к русской форме христианства. В новых, написанных в изгнании работах и в новых журналах, издающихся на языках приютивших их стран, русские мыслители и писатели, нередко в сотрудничестве с европейскими учеными, обращались к окружающему их образованному миру и находили доступ к западным читателям легче, чем прежде в России. Я не упускаю из виду, что влиятельная сила русскости в последние годы несколько ослабла. Кое-где ненависть к большевизму при­водит к отрицанию всего русского вообще, препятствуя тем самым оживлению Запада Востоком. Не отрицаю я также и того, что увлечение русскими в первые послево­енные годы было отчасти модой, которая прошла, не оставив заметного следа. Тем не менее в глубине про­метеевской души эволюция неудержимо продолжается. Стремление на Восток не дает ей покоя как неизбывная тоска по какому-то восполнению, как потребность за­крыть в себе некий пробел - и этот голос культурной совести нельзя надолго ни усыпить, ни дезориентировать пустым фразерством. Прометеевская культура, согласно присущему ей внутреннему закону, стихийно стремится к русскому из ощущения своей ущербности. Славянский Восток идет навстречу этому стремлению, но совсем по другим мотивам: его толкает на это не щемящее чувство собственной недостаточности, а пьянящее чувство избыт­ка. Европа никогда не испытывала такого чувства, а потому она никогда и не претендовала на какую-либо

миссию по отношению к России. В лучшем случае она жаждала экономических выгод, концессий. Россия же -почти целое столетие - вынашивает по отношению к Европе мысль о своем призвании, что в конечном счете стало русской национальной идеей. Россия не стремится

ни к завоеванию Запада, ни к обогащению за его счет -она хочет его спасти. Русская душа ощущает себя наибо­лее счастливой в состоянии самоотдачи и жертвенности. Она стремится ко всеобщей целостности, к живому воплощению идеи о всечеловечности. Она переливается через край - на Запад. Поскольку она хочет целостности, она хочет и его. Она не ищет в нем дополнения к себе, а расточает себя, она намерена не брать, а давать. Она настроена по-мессиански. Ее конечная цель и блаженное упование - добиться всеединства путем полной самоот­дачи. Так думал Соловьев, выразив в 1883 г. такую при­мечательную мысль: «Будущее слово России - это сказан­ное в союзе с Богом вечной истины и человеческой сво­боды слово примирения между Востоком и Западом»63.

Восток и Запад - не только географические понятия, но и понятия, определяемые строем души. Расколотая, тесная, разъединенная Европа подчинена иному духу ландшафта, нежели Азия с ее безграничной далью рав­нин. Местные условия и возможности диктуют Европе

формирование человеческого типа, отличного от восточ­ного. Азия стала истоком всех больших религий, Европа не дала ни одной. Лишь единственный раз на Западе появилась культура, обусловленная религией, - в эпоху готики - и то натолкнулась на сопротивление и нападки. Дважды, в эпоху Древнего Рима и прометеевской культу­ры, стояла Европа под знаком героического человека, который очень редко возникает в Азии, за исключением разве семитских народов.

Проблема Востока и Запада - это прежде всего про­блема души. Она была темой уже древнегреческой куль­туры, пытавшейся подчинить строгим эллинистическим

формам богатое наследство Востока. То же самое внут­реннее противоречие между восточным и западным мироощущением раскололо и Римскую империю, как позже и христианскую Церковь - на восточную и запад­ную части. В Средневековье западно-восточная проблема представлялась как противостояние между христианством и исламом. Даже Гете застал ее в этом виде. Сегодня она предстает перед человечеством в своем новом, возмо­жно, последнем обличье: как противоречие между Росси­ей и Европой. Этой темой вдохновилась русская мысль в

сороковых годах прошлого века, ею же заканчивает ныне и европейская мысль. Это первая проблема иоаннической

и последняя - прометеевской культуры, главный вопрос будущей духовной жизни, а не просто вопрос внешней политики для России и Европы! Между восточной и за­падной установками души намечается сближение большо­го размаха, которое определит культурную судьбу гряду­щих поколений. Ибо только в направлении примирения, взаимооживления и взаимооплодотворения можно найти решение этой грандиозной проблемы. Здесь ни одна из сторон не может повергнуть другую, а может только проникнуть в нее. Никогда прежде, даже во времена римских цезарей, не была Европа столь далека от пони­мания Востока и его души, как в прометеевскую эпоху. Противоречие между Востоком и Западом достигло выс­шей точки своего напряжения, но столь же велико и стремление к его изживанию. Напряжение это старо, как мир, но осознанная борьба за снятие его еще не настала, по крайней мере в Европе. Это будет самой последней и самой серьезной темой для европейского духа.

Какие возможности при этом появятся! Какие пер­спективы откроются перед примирившимися континен­тами Запада и Востока! Какая цель - слить снова воеди­но распавшееся на две половины человечество, полнос­тью использовать душевные возможности, распределен­ные между двуми существенно разными частями земли, создать новый человеческий тип, вбирающий в себя

лучшие черты Востока и Запада! Вот она - проблема взаимоотношений между Западом и Востоком, и никак не меньше. Проблема последняя не только хронологичес­ки, перед которой поставлена Европа, но последняя и в плане эволюции духа, которую вообще можно себе ста­вить. Не странно ли видеть в такой ситуации умные головы, с необычайным воодушевлением считающие тычинки цветка или комментирующие древнее морское

право Амальфи64! Как можно заниматься такими пустя­ками в то время, когда на горизонте вырисовываются очертания грандиознейшей духовной задачи, когда-либо стоявшей перед человечеством: задачи примирения Востока и Запада, рождения восточно-западной культуры.

Задача живой мысли состоит в том, чтобы довести смутное подспудное течение эпохи до ее сознания. При­менительно к настоящему это означает развертывание проблемы взаимоотношений между Западом и Востоком

во всей ее значимости и трудности. Дело не в том, чтобы воспротивиться натиску чужих народов: для этого было бы достаточно выставить армию. Дело в том, чтобы дать когда-нибудь возможность душевным токам восточ­ного и западного мира пронизать друг друга для взаим­ного оплодотворения. — Академическая философия За­пада до сих пор едва ли замечала этот вопрос. Если же ее натолкнуть на него, она сочтет его второстепенным и ненаучным, поскольку смотрит только назад и коллекцио­нирует только былое. Тем самым философия низводит себя на уровень всего лишь истории философии. Она ничего не дает нашему поколению, изголодавшемуся по ясности и правде, нашему горячему стремлению к обнов­лению человеческого рода. Истинная же философия при­ближает будущее. Она не плетется в хвосте событий, а подготавливает их. Она сама - частица и фактор исто­рии, сила, участвующая в формировании истории. Более того: она одна из влиятельнейших сил в судьбе человече­ства.

Историю русской души и духа нельзя представить себе без оглядки на Запад, без строгого сравнения с ним. Пытаясь уяснить противоположный для себя образ евро­пейца, русские надеялись обрести ясность и относительно самих себя. В этой книге впервые сделана попытка пой­ти таким же путем в понимании Европы. То есть речь

идет о самопознании Европы путем контраста.

Если какой-нибудь народ хочет познать себя, для это­го он имеет разные возможности. Наиболее неподходя­щим я считаю самый распространенный метод - истори­ческий. Народ не может познать себя, заглядывая в свою историю, поскольку он не будет выводить объяснение настоящего из прошлого, а наоборот: будет из близкой перспективы вглядываться вглубь с неосознанным жела­нием санкционировать прошлым настоящее. Тем самым и прошлое затемняется, и настоящее остается непоня­тым. Я не ставлю своей задачей выделить специфически национальное отдельных наций, не поддающееся изме­нениям в ходе истории. Я хотел бы показать народы Европы такими, какие они есть сегодня, какими они сформировались за последние поколения. Я смотрю на них прежде всего с точки зрения тех возможностей, которые имеются в них для обновления человечества. Средством для уяснения этого является сравнение живого с живым. По сравнению с историческим методом рас­смотрения это дает двойное преимущество: во-первых, исследование приближается к живой реальности, а во-вторых, огромная масса материала находит для себя благотворные рамки. Чем противоположнее предметы

сравнения, тем резче они выделяются друг против друга, тем яснее проявляется их собственная сущность на кон­трастном фоне. Когда начинают себя сравнивать евро­пейские нации, живущие в сообществе одного и того же архетипа, то есть образующие семью с одной и той же судьбой, они замечают в себе совпадения и отклонения,

но самое существенное проявляется гораздо слабее: свое­образие самой семьи. Видятся только внутрисемейные

различия, клановые разновидности и нюансы, в то время как общий признак семьи считается само собой разумею­щимся и поэтому не бросается в глаза. Но он обнаружи­вается сразу же, как только мы противополагаем евро-

пейские нации или одну из них (за исключением Испа­нии) - русским. Тогда все они плотно смыкаются на одной стороне, а русские остаются в одиночестве на другой, поближе к индусам и китайцам^ нежели к европейцам. Русские и европейцы являют по отношению друг к другу «совершенно другой мир». И русские чув­ствовали это всегда очень тонко. Они глядели на Европу

примерно так, как человек рассматривает различные осо­би какого-нибудь рода обезьян. Он их почти не отличает

друг от друга, поскольку видит в них только обезьян. Но тем ярче видятся ему черты родового свойства, типич­ные. Так было с Достоевским, который имел о различных европейских нациях одно и то же мнение - плохое. Если европеец посмотрит на русских, а потом на самого себя, он должен показаться себе в новом свете. В сравнениях такого рода заключена непреходящая ценность: через рус­ское он может познать себя до конца, включая и специ­фику своей западной семьи. То, что выглядело обычным,

становится особенным. То, что казалось само собой разу­меющимся, становится сомнительным. Тогда вдруг откры­вается, что многое может быть совершенно иным, чем дома; например, на власть можно смотреть не только как на ценность, которой домогаются, но и как на искуше­ние, которого следует избегать. Обретение этих совер­шение новых возможностей, масштабов и перспектив пробуждает самосознание, способное проникнуть до са­мых потаенных глубин. В том, что мы смотрим на себя по-другому, вплоть до глубин своей души, как раз и за­ключается сущность нашего духовного обновления, тайна нашего возрождения. Это применимо как к отдельной личности, так и к целым народам.

Запад подарил человечеству самые совершенные ви­ды техники, государственности и связи, но лишил его души. Задача России в том, чтобы вернуть душу чело­веку. Именно Россия обладает теми силами^ которые

Европа утратила или разрушила в себе. Россия является частью Азии и в то же время членом христианского сообщества народов. Это - христианская часть Азии. В этом особенность и исключительность ее исторической миссии. Индия и Китай отдалены от европейского чело­века. В Россию же его ведут пути, связанные прежде всего с общностью религии. Поэтому только Россия спо­собна вдохнуть душу в гибнущий от властолюбия, погряз­ший в предметной деловитости человеческий рад, и это

3 Заказ 1265

33

верно несмотря на то, что в настоящий момент сама она корчится в судорогах большевизма. Ужасы советского вре­мени минуют, как минула ночь татарского ига, и сбудет­ся древнее пророчество: ex oriente lux65. Этим я не хочу

сказать, что европейские нации утратят свое влияние. Они утратят лишь духовное лидерство. Они уже не будут больше представлять господствующий человеческий тип, и это станет благом для людей. Ведь столько нынче жаждущих конца прометеевской культуры! И в наиболь­шей степени это - как раз ее тончайшие умы! Они чув­ствуют духовное убожество живущих рядом. Поэтому они ищут вокруг себя новых возможностей. Быть может

это и слишком смело, но это надо сказать со всей опре­деленностью: Россия - единственная страна, которая способна спасти Европу и спасет ее, поскольку во всей совокупности жизненно важных вопросов придержива­ется установки, противоположной той, которую занимают европейские народы. Как раз из глубины своих беспри­мерных страданий она будет черпать столь же глубокое познание людей и смысла жизни, чтобы возвестить о нем народам Земли. Русский обладает для этого теми душевными предпосылками, которых сегодня нет ни у кого из европейских народов.

В нынешнем своем виде проблема Восток-Запад пред­стает как грандиозная проблема обновления человечества, как, возможность одухотворения Запада Востоком, как призыв к восстановлению первоначального единства раско­лотого человечества, как задача созидания совершенного

человека. Это придает проблеме непреходящий смысл, свободный от пространственных и временных условно­стей. Вот почему настоящее исследование - результат многолетних размышлений и еще более длительных наблюдений - надо оценивать не как попытку проясне­ния специфического исторического вопроса, а гораздо шире - как вклад в изучение человеческой души, как служение во благо всечеловечности, как участие в деле разрешения вечных вопросов.

<< | >>
Источник: В. ШУБАРТ. Европа и Душа Востока. 2000

Еще по теме ПРОТИВОРЕЧИЕ МЕЖДУ ЗАПАДОМ И ВОСТОКОМ КАК ПРОБЛЕМА КУЛЬТУРЫ:

  1. ЙОГА И ЗАПАД
  2. Nation, Rise Up, and Let the Storm Break Loose!Речь, произнесённая в берлинском Дворце спорта 18 февраля 1943 года.
  3. Глава 8ПОСЛЕВОЕННЫЕ ЗАБОТЫ «АРХИТЕКТОРОВ»
  4. Глава 10.И ГРЯНУЛ СЕМНАДЦАТЫЙ ГОД
  5. Националистический экстремизм и сепаратизм
  6. 3.3. Россия как «встроенный стабилизатор»
  7. Проблема души современного человека
  8. Йога и Запад
  9. Часть седьмая и последняя. Правила психологической безопасности или как не попасть на плохой тренинг
  10. ДОСТИЖЕНИЯ И ПРОТИВОРЕЧИЯ ЗАПАДНОЙЦИВИЛИЗАЦИИ. ПОСТИНДУСТРИАЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО
  11. Глава 16 КУЛЬТУРА И ЛИЧНОСТЬ
  12. ПОСЛЕДНЯЯ ПРОБЛЕМА ЗАПАДА РИТМИКА МИРОВОЙ ИСТОРИИ (УЧЕНИЕ ОБ ЗОНАХ)