<<
>>

ПОСЛЕДНЯЯ ПРОБЛЕМА ЗАПАДА РИТМИКА МИРОВОЙ ИСТОРИИ (УЧЕНИЕ ОБ ЗОНАХ)

Согласно закону эволюции, действие которого мы ощущаем, не будучи способны до конца его уяснить, духовные события совершаются в некоей ритмической последовательности. Пред взором, обращенным в прошлое человеческой истории, выделяются отдельные эпохи с ярко выраженными типическими чертами, определяющи­ми духовный облик как всего общества, так и отдельных

личностей.

Эонические архетипы2,, изначальные душев­ные прообразы с резко очерченным характером, в вечной смене следуя один за другим, стремятся найти свое воплощение в живущем человеческом поколении. Разви­тие того или иного архетипа, его борьба против своих предшественников и преемников придает истории культу­ры ритм и, в известной мере, напряженность и противо­речивость.

Действие эонического архетипа превосходит рамки наций и рас. Он может охватывать целые континенты. Трудно определить границы его проявления, но в сфере своего господства он пронизывает своим своеобразием все, вплоть до последнего индивида, не лишая его при этом нравственной свободы. Отдельная личность вынуж­дена ориентироваться на этот архетип: она может либо воплотить его, либо воспротивиться ему, но не может его игнорировать. Она вынуждена его признать. Ведь и сопротивление есть форма признания. Эонический архе­тип ставит великие проблемы эпохи. Он заставляет зву­чать доминанту, относительно которой отдельные лич­ности в виде контрапункта ведут партию высокого голо­са. Он определяет широкие духовные рамки, в которых индивидуумы, с их частными желаниями и целями, дви­жутся в меру своей нравственной свободы.

Всякий раз, когда человечество оплодотворяется но­вым архетипом, повторяется начальный процесс созида­ния и культуру охватывает кипучее ощущение молодо­сти. Только тогда кажется найденным смысл бытия. Все существовавшее ранее осмеивается, разрушается, отбра­сывается как изжившее себя. Начинается "новое время".

Но и оно постепенно стареет, уступая место более новому. Видимо, за этой сменой ионических архетипов скрывается какой-то непостижимый закон, согласно кото­рому божественные силы вливаются в материальный мир и вновь покидают его. Об этой закономерности мы мо­жем лишь догадываться, до конца уяснить ее нам не дано. О ней можно говорить лишь иносказательно или молчать.

Учение об зонах, которое я здесь развиваю, имеет сво­ими истоками древнейшую сокровищницу человеческого духа:

буддийское учение о кальпах*, учение о четырех возрас­тах мира у персов4 и иудеев (Книга пророка Даниила5), древние саги индусов и мексиканцев о вечной смене кру­шения и обновления мира. Эмпедокл6 высказывал ту же

мысль следующим образом: «Мир находится в вечном колебании от ненависти к любви и от любви к ненави­сти. Всегда бывают целые эпохи борьбы и ненависти, и также неизменно, как времена года, на смену им прихо­дит новый расцвет более светлых времен». У Гераклита7

эта мысль скрыта в следующем физическом определении: «Периодически происходит смена воды огнем и огня водой». С точки зрения естественных наук эту формули­ровку признать нельзя, но с точки зрения метафизики тут есть доля истины. Она становится очевиднее, если сделать ударение не на элементах, которые, якобы, сме­няют друг друга, а на самом понятии «смена». Гераклит хотел этим сказать о ритмичности мировых событий, о том, что было для него очевидным. Но, когда он пытался облечь эту мысль в слова, он выражался неясно и гово­рил о воде и огне. — Во времена Средневековья и в последующую за ним нехристианскую эпоху воззрение на ритмичность мира было, хотя и по разным причинам, забыто. Средневековье, с его преобладающим чувством успокоенности, было слишком статично, Новое время с его волей к власти - слишком одержимо стремлением к прогрессу* чтобы увидеть в истории волнообразность дви­жения - это вечное вверх и вниз. И все же мысль о ритмичности происходящего не совсем угасла. Ее можно найти у Гете8, который усматривал в мировых процессах систолы и диастолы подобно биению некоего мирового сердца.

Ее можно найти в учении Ницше9 о вечном воз­вращении и в теории Шпенглера10, о типах культуры.

Ощущение эонов присутствует и в таких выражениях, как "дух времени", "дух эпохи"; в таких терминах, как

готика, барокко, рококо, которые, правда, лишь в частной области культуры отражают своеобразие нескольких поко­лений независимо от границ отдельных народов. Нако­нец, слово "современник" достаточно красноречиво гово­рит о том, что жизнь в одном и том же эоне представ­ляет собой не просто малозначительное совпадение по времени, а единение людей во времени, общность их судьбы, что имеет, по меньшей мере, то же значение, что и принадлежность к одной нации.

Персы и иудеи с верной интуицией ограничивали число мировых эпох четырьмя. Действительно, имеются четыре архетипа, которые сменяют друг друга и в зави­симости от своего доминирования создают гармоничного,

героического, аскетического и мессианского человека. Они отличаются друг от друга той жизненной установкой, которую люди принимают по отношению ко Вселенной. Гармоничный человек воспринимает Вселенную как космос, одушевленный внутренней гармонией и не подлежащий

человеческому управлению или упорядочению, а дол­женствующий быть лишь созерцаемым и любимым. Здесь нет и мысли об эволюции, а лишь полный покой - мир достиг своей цели. Так чувствовали гомеровские греки,

китайцы эпохи Кун-цзы11, христиане времен готики.

Героический человек видит в мире хаос, который он-то и должен упорядочить своей преобразующей силой. Здесь все в движении. Миру ставятся цели, определяемые самим человеком. Так чувствуют древний Рим, романские и германские народы Нового времени. Аскетический человек переносит бытие как заблуждение, от которого он пытается скрыться в мистической сути вещей. Он

покидает этот мир без надежды и без желания улуч­шить его. Так чувствуют индусы и греки-неоплатоники.

Наконец, мессианский*2 человек чувствует себя призван­ным создать на земле более возвышенный, божествен­ный порядок, образ которого он скрыто носит в себе.

Он стремится создать вокруг себя ту гармонию, которую чувствует в себе. Так чувствуют первые христиане и большинство славян. Эти четыре архетипа можно опреде­лить следующими ключевыми положениями: согласие с миром, господство над миром, бегство от мира и освя­щение мира. — Гармоничный человек живет в мире и со всем миром, связанный с ним в одно целое. Аскети­ческий человек отвращается от мира. Героический и мессианский вступают с ним в противоборство. Первый -из желания полноты своей власти, второй - во имя и по воле Бога. Гармоничный и аскетичный человек - статич­ны, два других - динамичны. Гармоничный человек счи­тает замысел истории исполненным, аскетический - иск­лючает даже возможность когда-либо увидеть это испол­нение. Оба они не предъявляют своему времени никаких требований. В противоположность этому, героический человек и мессианский хотят видеть мир иным, чем тот, который им представляется. Это волнует их и понуждает к напряжению всех сил. Поэтому их эпохи активнее и динамичнее других. — Картины мира у гармоничного и мессианского человека родственны между собой. Однако то, что первый воспринимает как данность, другой видит лишь как дальнюю цель. Для обоих, однако, мир - как возлюбленная, которой они отдаются, чтобы соединиться с нею. В отличие от них, героический человек смотрит на мир как на рабыню, которую он попирает ногой; аскетический же человек - как на искусительницу, кото­рой следует избегать. Героический человек не взывает смиренно к небу, а полный жажды власти, злыми, враж­дебными глазами смотрит вниз, на землю. По самому существу своему он все дальше и дальше удаляется от Бога, все глубже и глубже уходит в материальный мир. Секуляризация - его судьба; героизм - его жизнеощуще­ние; трагизм - его конец. — Мессианского человека вдох­новляет не воля к власти, а настроенность к примирению противоречий и к любви. Он не разделяет, чтобы властвовать, а стремится к соединяю разобщенного. Им движет не чувство подозрения и ненависти, а чувство глубокого доверия к сущности вещей.
Он видит в людях

не врагов, а братьев; в мире - не добычу, на которую

надо набрасываться, а хрупкую материю, которую надо спасти и освятить. Им движет чувство некоей космичес­кой взволнованности. Он исходит из ощущения целост­ности, которую он носит в себе и которую пытается восстановить в окружающем расколотом мире. Его не покидает тоска по всеобъемлющему и стремление сделать его осязаемым.

Кто смотрит на историю именно так, как на ритмич­ный процесс сменяющихся в ней архетипов и их земных воплощений, тот избегает соблазна относить смысл и цель мира к далекому конечному будущему. Ему нет нужды выдавать вексель на это неопределенное будущее.

Для него, как для Ранке13, все времена «равны перед

Богом», даже - героические, которые и знать не хотят о Боге. Каждый эон несет в себе смысл мира. Подобно паузе в мелодии, и безбожные эпохи имеют в космичес­ком ритме свою функцию: лишь на фоне темных эонов светлые выступают во всей своей сияющей полноте. То­лько так для Божества возможно открывать себя челове­ческому роду. Привыкшие к свету, пресыщенные им глаза вряд ли узрели бы Божественное. Сумерки же обостряют зрение и побуждают искать свет.

История представляет собой наиболее захватывающую картину как раз в тот момент, когда одна эпоха мерк­нет, а за ней начинают проступать очертания новой; когда линия ритмической волны меняет свое направле­ние; когда волна, достигнув низшей точки, прекращает движение вниз и начинает подъем на новый гребень.

Это - не что иное как междувремеиье, апокалипсические моменты в жизни человечества. С ними приходит ощу­щение разрыва со всем прежним, хотя на самом деле происходит лишь вытеснение старого архетипа новым. Но переживание контраста между сегодня и вчера столь сильно, что человек смотрит на происходящее, повторяв­шееся и прежде бесчисленное множество раз, как на исключительный случай истории. Так появляются учения

о делении истории на две части, особенно это свойст­венно религиям; их зарождение - это, как правило, прелюдия к целой эпохе.

При этом на прошлое смотрят как на ошибку, в лучшем случае как на начало процесса, а в будущем ищут смысла и оправдания, в том числе и прошлого.

К такому междувременью относится XX век. Уже в течение десятилетий те немногие, коим доступно виде­нье дальних перспектив общего развития, сходятся в том, что на наших глазах что-то движется к концу. По Мере­жковскому14 - это постатлантическое человечество; по

Унамуно15 - христианство; по Шпенглеру - тысячелетняя культура Запада; по Бердяеву16 - эпоха Ренессанса; по

Фриду17 - капитализм. Это не просто отзвук настроений "сумерек века", которые, как считают некоторые поверх­ностные умы, свойственны исходу каждого столетия, -как будто внутренний ритм истории определяется дата­ми, произвольно надуманными человеком.

Мы живем в переходное время, и это делает его столь же подвижным, сколь и противоречивым. Наше время преисполнено не только пессимизма, но и надежд. Над ним в одинаковой мере парит и роковое предопре­деление, и обетование. Мы переживаем несколько деся­тилетий мощных потрясений между угасающей и нарож­дающейся эпохами. Таким образом, на наших глазах умирает не раса и не культура - умирает эпоха.

В последнее тысячелетие на европейской почве оста­вили свой след две эпохи: готическая и прометеевская. Готическая, возникшая из духовных потрясений XI века,

продолжалась вплоть до XVI века и была воплощением

архетипа гармонического человека. (Чтобы быть правиль­но понятым, подчеркиваю, что понятие "готическая" я не ограничиваю ни пространством германской расы, ни сфе­рой влияния художественного стиля - готики). Насквозь пронизанный ощущением вечности, готический человек обращал свой доверчивый взор вверх. Все молитвеннее тянулись вверх его храмы, и забывалась им юдоль зем­ная. Готический человек заботился только о спасении души, об обращении к Богу и упокоении в лоне Его благодати. Однако между 1450 и 1550 годами происходит мощный поворот - переход в прометеевскую эпоху, отме­ченную знаком героического архетипа. Новый человек обращает свой взор к земле, заглядывая в дали дальние вокруг всего земного шара, а уже не в выси безмерные. Лишь в результате этого начинаются физические и гео­графические открытия, и речь уже идет не о спасении души, а об овладении миром. Новый человек жаждет быть господином земли и поэтому хочет быть без Бога. Я называю его прометеевским человеком по имени гор­дого титана, восставшего против богов, коварного влады­ки сил природы, провидящего (тсро-^в/со)18, возжелав­шего создать мир по своему плану. Прошло 500 лет; и опять мы на пороге новой эпохи. Сегодня над промете­евской культурой нависли черные тучи рока, из которых вот-вот поразят ее смертельные молнии. Европа идет к самой кровавой своей катастрофе, приближается к концу, неизбежно заложенному в ней от рождения. Этой роко­вой судьбы уже не изменить. Камень катится, и не то­лько с 1914 года - он катится в течение четырех столе­тий. Но на горизонте уже брезжит нежная утренняя заря нового мира - провозвестница иоанновской эпохи с мессианским архетипом человека. В ней обнаружатся черты, родственные с эпохой готической, а потому ее будут столь же почитать и ею восхищаться, сколь проме­теевский человек презирал ее и ненавидел. Теперь Евро­па всеми силами стремится к идеалам, которые сущест­вовали в Средневековье. А потому она все настойчивее, хотя и бессознательно, пытается в некоем акте всеобще­го уничтожения освободиться от всего, что лежит между готикой и нынешним днем. Именно к этому с необычай­но демонической страстью движется развитие последних десятилетий. Новый эонический архетип ищет своего

воплощения в человеке. Запад, магически увлекаемый образом нового, начинает ненавидеть завершающуюся эпоху, которая еще стоит в плену другого архетипа. — Я называю этот новый эон иоанновским, по Евангелию от Иоанна, поскольку ему в высшей степени свойствен дух согласия, любви и примирения. Особенно думаю я о стихе 17, 21, в котором пламенное желание переходит в

молитву: «Да будут все едино». Эта борьба за всеединст­во и станет основополагающей чертой иоанновского человека.

Тут возникает одна трудность: несомненно существу­ют сообщества людей, проникнутые духом единого зона и все же совпадающие друг с другом не во всех сущест­венных чертах. Есть национальные различия. Отдельные народы обладают свойствами, которые иногда пережива­ют смену архетипов. Да, широко распространено мнение о наличии ярко выраженных национальных характеров, народной души, не подвластной влиянию времени. Сле­довательно, в жизни общества должны одновременно действовать переменные и постоянные факторы. Пере­мену вызывают эбнические архетипы. Но что же тогда

действует как постоянные силы истории?

Прежде всего это - дух ландшафта или земли, genius

loci19, который пересекается с духом эпохи. Наряду с

эоническими архетипами земля и климат соучаствуют в формировании человека. Они накладывают на его лик те

поэтов показывает, насколько силы земли влиятельнее сил крови. И как раз те из них, кто считается истинно русскими по духу, имеют в своих жилах большую при­месь чужой крови. Среди ближайших предков Пушкина был негр, у Лермонтова - шотландцы, у Жуковского -турки, у Некрасова - поляки; Достоевский по линии отца был литовцем; Л. Толстой - потомок немцев-переселен­цев. В отличие от них, Тургенев - чистопородный рус­ский, но как раз он из всех производит наиболее запад­ное впечатление!

Кровь и земля - два различных элемента, которые в понятийном плане не имеют между собой ничего обще­го. Принципом крови руководятся кровные кланы, союзы людей одной крови, независимо от того, где они прожи­вают. Принцип земли обусловливает территориальное единство людей, обитающих на данном пространстве вне зависимости от их крови. Внутреннее противоречие обоих понятий является предметом спора, касающегося личностного и территориального принципа современного уголовного и гражданского права. Дух ландшафта обусло­вливает различия в пространстве, дух эпохи - различия во

времени. Если бы не было (расообразующего) духа ланд­шафта, то люди одной и той же эпохи были бы везде одинаковы в своих основополагающих духовных качест­вах. Если бы не было (расоизменяющего) духа времени, то люди одной территории были бы в сути своей всегда похожими. Одной из расхожих бессмыслиц современно­сти является формула "кровь и зсмйя", будто оба этих понятия выражают одно и то же.

Наиболее резкие возражения против учения об зонах выдвинут, конечно, представители расовой теории. Согла­сно их концепции, расы и народы являются носителями

судеб мира, влияние же окружающей среды, природы, климата, национальной истории не имеет большого зна­чения. Силы зона, в этой трактовке, имеют мешающий характер "поперечных волн", действие которых, по воз­можности, надо пытаться исключить. Пестрота истории объясняется у них сменой наций, из которых каждая в свой черед берет на себя лидерство. Изменения внутри каждого народа объясняются различными стадиями его

зрелости. Однако законы природы, которым народ в це­лом несомненно подчиняется как организм, сами по себе еще не вызывают радикальных изменений в жизни народа. В этой связи открытым остается вопрос: чем

2 Заказ 1265

17

объяснить, что целый народ - хотя бы те же греки -заканчивает свое развитие на полюсе, противоположном исходному? Ведь превращение в свою противоположность не заложено изначально в сущности организма. — Люди одной крови, но различных эпох, отличаются друг от друга не только возрастной Стадией своей расы, но и в своей основе, всем своим существом. Великую эпохаль­ную перемену XVI века нельзя объяснить феноменом крови. Было бы неубедительным рассматривать Реформа­цию как "подростковый" протест германских народов на пороге их половой зрелости. Скорее здесь действует принцип духовный, который уже не объяснить из ощути­мой действительности, и принцип этот - смена эоничес-ких архетипов. Надо оставить попытки рационального его объяснения, смирившись с тем, что он таковому не поддается. Не стоит распылять свои силы в поисках материальных причин, которые ничего не могут доказать. Так, в 1500-е годы не великие открытия изменили настрой души. Наоборот, открытиям предшествует влече­ние к ним. Открытия не порождают новое жизнеощу­щение, а- лишь подтверждают его наличие. Они являются не причиной, а следствием больших душевных перемен. Почему они происходят, почему как раз в данное время и в данной форме, - вопросы, покрытые метафизической тайной.

Расовая теория принуждает к зоологическому пони­манию истории, когда на судьбы человеческой культуры смотрят с точки зрения развития биологического вида. Эта теория столь же материалистична, как и экономичес­кая трактовка истории в марксизме. В противополож­ность той и другой, эоническое учение - как иррациона­льное понимание истории - делает акцент на духовной стороне человеческого существования, возвращая человеку его достоинство и самоуважение, которых его лишили материалистические утверждения.

Итог вышеизложенных соображений я могу резюмиро­вать следующим образом. Есть два фактора, определяю­щие человеческую историю: постоянная власть земли и переменная власть эонических архетипов. Взаимодействие и противоборство этих двух противоположных принципов -земного и духовного, борьба между архетипами, сменяю­щими друг друга, определяют как содержание судеб челове­ческой культуры, так и трудность ее научного объяснения.

Смена эпох исключает возможность формирования стойких черт национального характера. Есть только отде­льные национальные свойства, а именно - связанные с силами земли. Проявляются они с разной силой - в зави­симости от того, с каким эоническим типом они совпада­ют. Также и способ, которым человек приноравливается к ландшафту и к его воздействию - доверяясь ли ему или абстрагируясь от него, - есть характерная черта эпохи. Поэтому даже постоянные свойства нации порою неустойчивы в интенсивности своего проявления. Они

могут доминировать в общем духовном облике народа, а могут и затеняться другими свойствами так сильно, что становятся едва различимыми.

Когда постоянные черты нации совпадают с осново­полагающими чертами эонического архетипа, народ до­стигает вершины своей культуры, что может совпасть, а может и не совпасть с апогеем его политической мощи. Если дух ландшафта родствен духу эпохи, они притяги­вают друг друга и усиливают свое воздействие. Если же они разнородны, то ввергают людей в мучительные судо­роги и конфликты. Россия двух последних столетий являет собою потрясающий пример такого возможного противоречия между духом ландшафта и духом эона. — Развертывающийся во времени архетип не везде встре­чает одинаковые местные условия. Где-то он находит благоприятный для себя уклон, по которому легко и

свободно скользит в реальную жизнь. Где-то он наталки­вается на упорнейшее сопротивление. Соответственно, судьба эона связана с характером ландшафта довольно своеобразным способом. Иначе говоря: каждая эпоха имеет свои региональные основы и предпосылки развития.

Эти тонкие взаимоотношения между эоном и ландшаф­том открылись пророку Даниилу27, когда он предвидение

о четырех возрастах мира связал с идеей о четырех цар­ствах - гениальное прозрение во тьму веков. Вот что прозрел Даниил, хотя и не высказал этого четко: со сменой эона меняется и арена истории. На передний ее план выступают те народы, которые благодаря своим по­стоянным национальным свойствам, то есть силам своего ландшафта, имеют благоприятные условия для реализа­ции человеческого типа, предписываемого всей эпохой.

Отсюда становится понятным возвышение Пруссии среди

других немецких племен, все возрастающий перевес

2*

19

немецкого Севера над Югом и Западом; и этот перевес становится тем более очевидным, чем больше происходит вытеснение готического архетипа - не только в Германии - архетипом прометеевским. Немец не потому становился

все более пруссаком, что Пруссия захватала лидерство в

Германии, а наоборот: Пруссия возвысилась потому, что племенные свойства сделали ее наиболее пригодной для воплощения общей? идеала того времени. Пруссак, как и

его ландшафт, - холоден, трезв, расчетлив, лишен фан

тазии, интересуется только политикой, предприниматель­ством и войной. Именно такому человеческому типу суждено было, в известных пределах, взять на себя роль

духовного лидера в эпоху безрелигиозности и земных

интересов. Пруссак, наряду с англосаксом, был образцом своего времени. Таким, каким он в принципе был всегда*

теперь старался стать каждый. Ему подражали и русские

со времен Петра I, и итальянцы со времен Муссолини, и

японцы в течение ряда десятилетии.

Эмансипация и рост власти евреев в последние 150

лет тоже пример того, что народ становится душевно и духовно тем влиятельнее, чем больше его постоянные свойства характера соответствуют архетипу эпохи. Нахо-ящийся в плену прометеевского идеала европеец - осо­бенно северный, с его деловой хваткой и рационализмом - все больше уподобляется еврею диаспоры и все больше

поддается еврейскому влиянию, а готическую эпоху счи­талось позорным делать гешефт и заниматься ростовщи­чеством. Сегодня же восхищением и признанием пользу­ется тот, кто делает это с успехом и без всякого зазре-

ния совести. В Прометее все заметнее проступает облик

Агасфера2* - Ьечного, гонимого жида. Но это происходит

не потому, что евреи в течение многих поколений целе­направленно стремились к европейскому образу мышле­ния, который наиболее соответствовал их собственным интересам. Для этого у них нет ни духовной, ни ма-

териальной власти - духовной особенно. (Безнадежное

невежество евреев постоянно обличается в летописях Средневековья как одна из самых ярко выраженных их черт.) Скорее получилось так, что те душевные измене­ния, которые со времен Реформации произошли

у западноевропейцев, пошли на пользу евреям и те смогли воспользоваться этими изменениями, не будучи их при­чиной.

Готическая эпоха создала духовное единство западной Европы. До этого в Европе были лишь племена и народ­ности. С угасанием готики здесь остались опять-таки лишь отдельные образования - национальные государства. То, что мы сегодня еще имеем от западного чувства общности, - лишь жалкие остатки драгоценного наследия, почти полностью растраченного. Понятие и реальность западной Европы - в готической культуре. Эта была син­тетическая культура. В ней преобладали цементирующие силы. Потому одной из главных ее задач было устранить противоречия между Севером и Югом и не допустить региональной раздробленности. В римских походах гер­манских императоров, в создании Римской империи

германской нации29, даже в спекулятивной схоластике

того времени обнаруживается твердая решимость к слия­нию готически-христианской культуры с античной культу­рой Средиземноморья. Тем не менее, напряженность между Севером и Югом чувствовалась на протяжении всего готического эона; она проникла и вглубь промете­евской эпохи. Даже жизнеощущение Гете еще у нее в плену. Вторая часть "Фауста" представляет собою гран­диознейшую, хотя и неудавшуюся попытку примирения Севера с Югом, германцев с греками. Вместе с роман­тизмом30, последним отзвуком готической культуры, исся­кает и притягательная сила Юга. Что для сегодняшнего

европейца античная культура? Воспоминанье, миг отдох­новенья, любительское увлечение - но только уже не судьба!

В прометеевскую эпоху господствуют разъединительные

силы, сказывающиеся незамедлительно и в региональном плане. Прометеевская культура начинает с отпадения Севера от западной Европы. Сначала это произошло в церковной сфере - в виде Реформации. В политике дело

Лютера51 повторил Фридрих II Прусский32. В обоих слу­чаях речь идет об одном и том же - о протесте Севера, о покушении на европейское единство. Прометеевская

культура уже не ищет дружбы с культурами Средиземно­морья, они противны ей, и она старается от них отдела­ться. "Прочь из Рима" - вот ее лозунг. Новая культура -это культура нордическая. В резком проведении Шпен­глером различия между фаустовской33 и античной куль­турами, в отрицании им какой бы то ни было зависимо­сти одной от другой - это своеволие нордической культу­ры проявилось с предельной отчетливостью. Чем больше она утверждалась, тем дальше на Север сдвигался центр тяжести европейской культуры. В упорном трудолюбивом человеке северных стран героический архетип нащупал для себя благодатный материал. Развитие идет с точным соблюдением законности, без рывков, постепенно. Прохо­дят еще столетия - пока Север начинает доминировать. Даже XVI век принадлежит еще итальянцам и испан­цам. XVII век французы с полным правом называют

своим grand siecle34. Затем лидерство переходит к Герма­нии. Наконец, очередь доходит до англосаксов и сканди­навов. Тем самым отход Севера от единой Европы и его победа становятся очевидны. Нижнегерманцы и англо­саксы, пруссаки и пуритане35 - и есть, собственно, тита­ны современной технократии.

В иоанновскую эпоху центр тяжести культуры снова сместится. Потому что эон мессианского человека с его религиозной душой не может смириться с духовным лидерством северных народов, привязанных к земному. Он передаст лидерство в руки тех, кто обладает склон­ностью к сверхмирному в виде постоянного национально­го свойства, а таковыми являются славяне, и в особенно­сти - русские. Грандиозное событие, которое сейчас гото­вится, - это восхождение славянства как ведущей культур­ной силы. Возможно, это кому-то режет слух, но такова судьба истории, которую никому не дано остановить: грядущие столетия принадлежат славянам. Северная культура идет к своему концу, ее место занимает восточ­ная культура. Иоанновская эпоха будет эоном славян.

Для обретения более широкой перспективы при рас­смотрении проблемы Восток-Запад придется начать речь издалека, чтобы не свести ее к вопросу сугубо специаль­ному, историческому или политическому. Чтобы понять сущность взаимосвязей и взаимоотношений между Восто­ком и Западом во всей полноте, надо поставить их в широкие рамки всемирной картины. Надо увязать их с последними вопросами человеческого бытия. Иными сло­вами: надо сделать их предметом философского рассмот­рения. Кто занимается историей, не будучи философом,

тот просто хроникер.

У русских, с их четко выраженной способностью к цельному созерцанию, всегда было сильно развито чув­ство, что ничто не следует рассматривать в отдельности.

Как только они стали заниматься собой, их мысль - от Чаадаева36 до евразийцев37 - вертится вокруг вопросов:

кто мы по отношению к Европе? Неполноценные или

просто более молодые? Или совсем другие? Запоздавшие последыши европейской культуры или провозвестники новой культуры Востока? Эти вопросы сводятся к одному, более общему: что разделяет народы - разница в воз­расте или противоположность типов? А это уже касается последних проблем: каковы определяющие факторы исто­рии? В чем ее смысл? — Кто рассматривает судьбы народов в такой плоскости, тот расширяет рамки их

исследования до всеобщей философии культуры. Именно так будем рассматривать эти проблемы и мы.

<< | >>
Источник: В. ШУБАРТ. Европа и Душа Востока. 2000

Еще по теме ПОСЛЕДНЯЯ ПРОБЛЕМА ЗАПАДА РИТМИКА МИРОВОЙ ИСТОРИИ (УЧЕНИЕ ОБ ЗОНАХ):

  1. Отечественная психология в 20-40-е годы XX века
  2. ПОСЛЕДНЯЯ ПРОБЛЕМА ЗАПАДА РИТМИКА МИРОВОЙ ИСТОРИИ (УЧЕНИЕ ОБ ЗОНАХ)
  3. ПРИМЕЧАНИЯ И КОММЕНТАРИИ