<<
>>

МИР ЗАПАДА И МИР ВОСТОКА ОСНОВНЫЕ ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ ЗАПАДНОЙ КУЛЬТУРЫ

Готическая эпоха создала единство Запада, возникло понятие и реальность - Европа. Ведущим сословием,

охранявшим это единство, было духовенство, - а не военные, входившие в противоборствующие группировки и потому создававшие угрозу этому единству.

Идеалом того времени был человек объединяющий, а не разъеди­няющий. Национальных государств не было. Люди при­надлежали к всеобъемлющей общине христианской

культуры как ее непосредственные члены. Внутренне их объединял дух взаимной связанности и любви. Над ними царил длительный покой метафизических эпох. Каждый осознавал себя включенным в бесконечные просторы вечности, и это давало ему чувство безопасности и покоя. Без этого живого ощущения потустороннего мира никогда бы не были задуманы и сооружены средневеко­вые соборы, над которыми трудились целые поколения людей. И никогда бы не решились целые поколения монахов посвятить столько труда записям григорианской музыки, как это было в монастыре бенедектинцев в

Солеме82. Готическая эпоха олицетворяет архетип гармо­нического человека. Ему чужды идея эволюции и вера в человеческий прогресс. Мир вышел из рук Божиих совершенным. Смысл жизни - в восторженном созер­цании мира и прославлении в нем его Творца. Мысли об изменении этого мира или о таковой возможности с негодованием были бы отвергнуты готическим человеком

как дерзость, как проявление греха. Потому что христианские ценности и истины для него - абсолютны и вечны; незыблемые законы держат Вселенную в ее первоначально заданной форме. Это - Аристотелевы

энтелехии93 в их христианском варианте. Социальная иерархия тоже считается неизменной. Каждый человек приходит в этот мир по Божьему промыслу и должен

всю свою жизнь довольствоваться отведенным ему местом. Готической эпохе не свойственны воля к власти, стремление к подъему по социальной лестнице, взаимная конкуренция, а потому здесь нет места революциям, как нет и переворотов в мышлении.

Гармонический человек наделен твердо установленным объемом знаний, которые нельзя умножить; выход за их пределы кажется ему глупостью и грехом; и знания эти для него не сила, а средство к спасению и освящению.

Человек готической эпохи стоял ближе к классичес­кому греку, чем оба они - к прометеевскому человеку.

Идея космоса у греков и средневековое представление о Царстве Божием имеют больше внутреннего сходства, чем картины мира античного и современного человека. Грек также воспринимал посягательство на преобразова­ние Вселенной как нарушение гармонии и отвергал это. Эллинизму и готике свойственна одинаковая статичность мироощущения. Только благодаря этому был возможен

переход философии Аристотеля в томизм*4. — Как бы

ни вдохновлялся Гете Элладой, он все же не обладал чувством гармонии, присущим грекам. Он пытался про­будить его в себе, он боролся за гармонию, но она не была для него врожденной, как у человека готической

эпохи. Поэтому его, как и Лессинга*5, притягивали более

поздние творения греков - греческое барокко, экспрес­сивные произведения, возникшие не на родной эллин­ской почве.

У готического человека был свой рационализм в схо­ластике*6, как у эллина - в аполлоновской религии. Явле­ние это зачастую понималось неверно, что приводило к стиранию существенного различия между мыслителями-рационалистами Средневековья и эпохи Просвещения*7.

Даже столь известные русские, как Киреевский и Соло­вьев, не усмотрели в готическом рационализме только ему свойственного отпечатка, иначе не прозвучало бы

утверждения, что от Фомы Аквинского до Вольтера**

или Штирнера*9 ведет одна прямая линия развития.

Целью схоластики было привести христианскую теологию в согласие с античной философией. Целостная и счи­тавшаяся окончательной сумма знаний средневекового человека должна была найти свое единство в гигантском, тщательно структурированном сооружении - наподобие собора. Готический человек, даже когда он мыслил раци­онально, хотел лишь отразить природу, но не подчинить ее или ограбить.

Он хотел прийти через нее к ясности, а не к господству. За таким рационализмом стоит совер­шенно иное мироощущение, чем свойственное Декарту,

Юму90 или Канту. Схоластики точно также руководст­вовались смирением перед волей Господней, как и их современники-мистики.

Но и тогда существовала группа людей, которым смирение было несвойственно и которые не вписывались в гармоничную картину мира: алхимики. Они понимали, что сбились с главной дороги и бредут опасными околь­ными путями. Они вознамерились сделать то, что с от­вращением отвергали схоластики: вскрыть Божьи тайны и проникнуть за кулисы творения. Алхимики были исключением, нетипичным явлением для того времени. Проклятые Церковью, избегаемые обществом, никем не уважаемые отщепенцы, они замыкались в своих монаше­ских кельях или других сокровенных местах и, закрыв наглухо окна, проводили свои эксперименты - боязливо, подвергаясь опасности и с неспокойной совестью. Сегодня те же самые духовные типы, всемирно известные и увенчанные лаврами, сидят в государственных исследова­тельских институтах или лабораториях больших заводов. Сегодня они олицетворяют идеал своего времени, которое стоит под знаком иного архетипа, чем готический мир.

Гармоническое мироощущение имеет многочисленные разновидности. Грек гомеровских времен и готический человек сходны лишь в главной своей установке души -в своем полном доверии и самоотдаче по отношению к благоустроенной целостности мира. В остальном же -явные различия. В готическом соборе поражает вопло­щенное в камне, безостановочное движение вверх - к Богу; при созерцании же греческого храма успокаивает та основательная устойчивость, с которой он опирается на землю. Оба типа сооружения выражают души их творцов. Гармоническое чувство греков пускает свои корни в землю, гармония готики держится за небо. Для грека сама природа является космосом, готический же человек ищет примиряющий центр гармонии по ту сто­рону воспринимаемых вещей - в Боге, в непостижимом. Один представляет собой наивный, другой - трансценден­тальный тип доверия.

Готический человек должен посто­янно удерживать от искажения свое чувство гармонии, питающееся из неземных источников, наперекор всем проискам дьявола - антагониста Бога. Но готический образ творения столь широк, что в нем находят место и чёрт, и даже страдания, не ставя при этом под вопрос

саму гармонию. Готическому человеку удалось даже стра­дание облечь в художественную форму. То есть он знал, что такое ужас и боль. Несмотря на это, его жизнеощу­щение гармонично. Он, правда, переживал мир как страдание, но не как проблему. Бытие не вызывало у него сомнений, а это - главное. Он знал страдания, тайны, чудеса, но он не знал сомнений, а потому не ведал и отчаяния. Он видел смысл во всем, даже в крестной смерти Христа; а страдания теряют свое жало, как только обретают смысл. Осмысленное страдание не нарушает божественной гармонии. Оно легче переносит­ся, чем бессмысленная похоть, в которой находит прибе­жище прометеевский человек. Потому в средние века

самоубийства были крайне редки, хотя никакой светский закон их не запрещал, как это имеет место сегодня в

некоторых государствах. Ни в какой из периодов своей истории европеец не был так похож на русского, как

тогда. С тех пор ход развития обоих миров отдалял их друг от друга все дальше и дальше, пока, наконец, они не превратились в прямо противоположные полюса душевных возможностей.

И в готическую эпоху проступали региональные раз-линия между Севером и Югом. Северная готика кирпич­ных строений была лишь слабым отблеском искусства, процветавшего во Франции или на немецком Юге и Западе. Ей не хватало страстной, неутомимой жажды Бога, бьющей через край творческой фантазии, фанатиз­ма вертикальных линий, мистически парящего внутренне­го пространства. «Это объясняется плохим камнем, кото­рым приходилось довольствоваться Северу», - полагали

материалисты, как, например, Семпер91, в своей книге о

стилях. Конечно, кирпич порист, не поддается резьбе, но ведь в эпоху возведения 160-метровых башен можно было обеспечить и доставку на Север песчаника.

Дело тут во влиянии северного ландшафта на жизнеощуще­ние, в близости этого ощущения к земле и реальной

действительности. О его приземленности и свидетельст­вуют северные строения.

Подлинным выражением северного духа является Реформация. В ее истоках лежит восстание вечных сил северной земли против вечных сил южного ландшафта, протест рассудка против чувства, месть критики - вере.

По своей важности Реформация - самое выдающееся событие в период 1200-1800 годов, но и самое, заметим, роковое. Она становится началом прометеевской эпохи,

она знаменует собою прорыв нового мироощущения, которое я бы назвал "точечным" чувством. Новый чело­век воспринимает в первую очередь не Вселенную и не Бога, а себя, преходящую во времени личность; не цело­стность, а часть, осколок бреннный. Он уже не чувствует себя всего-навсего точкой прохождения вечных сил, а видит себя в центре Вселенной. У каждого теперь "свой" Бог, которому каждый молится в тиши своей каморки. Это новое отношение человека к Богу отражает и новое отношение к Космосу. Нового человека влечет не самоот­речение, а самоутверждение. Он не себя соотносит с миром, а мир с собой. Его основное чувство - боязнь своего одиночества, изначальный страх вместо изначаль­ного доверия. Страх заставляет его везде добиваться господства. Его обуревает воля к власти, но, достигая ее, чувство благоговения он вытесняет гордостью. Только для человека героических культур знание есть сила, а не средство к спасению. Только ему приходит на ум считать основным стремлением всего происходящего - волю к власти. Он взирает на мир как на хаос, который он дол­жен - сначала еще по воле Бога, а потом самовольно -укротить и оформить. Его главные ощущения колеблются между недоверием, страхом и высокомерием. — Чтобы

властвовать, он должен разделять. "Divide et impera"92 - вот

девиз всех властолюбцев. Так мир утрачивает свое единство, уступая силам разделения. Там, где человек молится "своему" Богу, Всевышнему угрожает опасность распасться на множество личных божков.

Бог теряет признак целостности и, следовательно, перестает быть Богом. — Лютер учил: только частное дело есть религия (для того, чтобы ее спасти). Отсюда - прямой и не очень долгий путь к Марксу. Маркс учил: религия есть только частное дело (для того, чтобы ее унизить). Сначала рели-

4 Заказ 1265

49

гию отделяют от целого, а потом подвергают презрению, которое тяготеет над всем изолированным!

Готический человек видел в мире действие вечных преобразующих сил Бога и Его вечную иерархию ценно­стей. В холодных глазах прометеевского человека все формирующие силы сводятся к одной единственной точке

- к мыслящему субъекту. Так энтелехии Аристотеля пре­вращаются в категории мышления Канта. И ценности выступают уже не свойствами самих вещей, а лишь тенью, которую человеческие желания отбрасывают на вещи. Так ценности субъективируются. Под давлением этого нового, "точечного" мироощущения изменяется вся картина мира. Со времени Реформации оно утверждается все более безудержно, и только изредка ритм этого про­цесса, в качестве все слабеющего противодействия, нару­шается отзвуками готического архетипа, пока, наконец, в XIX веке остатки чувства всеобщности не растворяются в "точечном" чувстве. Это развитие характеризуется побе­дой изначального страха над изначальным доверием, победой любви к земному над любовью к Богу, идола

индивидуализма над идеей братства, принципа частного (специализация) над принципом общего (универсаль­ность), предметного человека (экстравертного) над внут­ренним, духовным (интровертным), активности над созер­цательностью. То, что отделяет прометеевского человека от готического, отделяет его и от русского.

Стремление прометеевского человека к раздробленно­сти, тяга к земному и временному внутренне взаимосвя­заны и взаимообусловлены. В земном мире есть только многообразие и расколотость. Понятие единства и целост­ности исходит из другой области. Удаляясь от него все дальше, человек ломает духовный хребет мира. И мир,

лишенный своего метафизического содержания, распа­дается на атомы. Происходит раскол Церкви, Священная Римская Империя дробится на ряд самостоятельных госу­дарств, государство делится на племена и классы, классы

- на отдельные индивиды, индивиды - на тело и душу, душа - на рассудок и чувство, плоть - на отдельные клетки. С чудовищной последовательностью идет этот всеразрушающий процесс атомизации. Однако худшим из всего стало разделение Бога и мира. Это нанесло душе Европы глубокую рану. Лютер хотел обновить религию, перенеся ее во внутренний мир человека. Этим он хотел защитить ее от мира, греховность которого он с содрога-

нием познал. Так он отдал общественную жизнь на откуп силам ада. Но этот шаг имел и свои внутренние последствия. Он привел к зарождению "интимности", которая живет под одной крышей со своей противницей "светскостью". В протестантском человеке есть две резко разделенные зоны: одна - для Бога, другая - для мира. Зона божественного постоянно сокращается по мере того, как все больше расширяется зона мирского. Тем самым утрачивается целостность души, точно так же, как и единство социальной жизни. Человек раздваивается между отношением к Богу и отношением к людям. Обе эти установки противоречат и мешают друг другу, ибо нельзя быть попеременно то мистиком, то практиком. Лютер хотел, чтобы пред лицом Бога христианин был раздавлен, полон смирения и сознания неискоренимой греховности своей природы. А в глазах людей, по мне­нию Лютера, человек должен быть горд, деятелен,

воинствен, преисполнен мирских радостей. В этом раз­двоенном отношении к Богу и к людям современный

европеец похож на того прусского чиновника, который раболепствует перед начальством и высокомерно трети­рует просителей. Здесь-то и недостает именно того, что свойственно русским - душевной потребности изобразить невидимый мир в видимом. Разрыв между интимностью и светскостью стал роковым для всей современной исто­рии духа и особенно в протестантских странах. Он выз­вал глубокие противоречия между жизнью и учением. Этот разрыв не преодолен по сей день, а там, где он

исчез, это произошло ценой обмирщения и отказа от внутреннего мира.

Было бы в корне неверным считать ответственным за такое развитие только личность Лютера. К такому крайнему выводу может прийти лишь индивидуалисти­ческая историография, придающая чрезмерное значение роли крупной личности. Это свойственно главным обра­зом англосаксам. Однако в общем ходе истории отдель­ная личность есть лишь шахматная фигурка в руках надмирового игрока, который часто столь искусно застав­ляет действующих лиц служить себе, что они этого даже не замечают, полагая, что поступают свободно. Реформа­ция - почти трагический пример такого иррационализма истории и ее парадоксальности. Лютер вовсе не хотел того, что позже получилось из его учения и его деятель­ности. Во многом он хотел нечто совершенно противопо-

4*

51

ложное: он хотел спасти религию, а положил начало ее разложению. Он замышлял реформу Церкви, а получи­лась ее секуляризация. С Лютером религия отступила в

частную жизнь. Возможно, это он еще осознавал. Но того, что это отступление стало началом исхода религии из сердца человека, он не предвидел и не хотел. Он ненавидел римское "рацио", этот "разум-проститутку" -однако положил начало рационализму, автономии мыш­ления! Он ненавидел римский дух, цезаристское порабо­щение души - и в то же время проложил путь наиболее выраженному типу человека-насильника из всех сущест­вовавших. Этот тип намерен поработить не только чело­веческий род, как римляне, но и всю живую и неживую природу - это попытка, на которую до того времени еще никто не дерзал на земле. Лютер хотел уйти от Рима, а получилось, что римский властный дух еще крепче охва­тил северного человека. С тех пор две силы стали ока­зывать решающее влияние на европейскую душевную жизнь: римская и иудейская. Эти силы родственны между собой; за ними стоят властное жизнеощущение и логика. Обе они регулируют отношение человека к Богу как отношения между должником и кредитором, как договор­ные отношения с точно установленными правами и обя­занностями. Высший принцип тут не любовь, а справед­ливость. Когда папы искали образец для обоснования своего церковного всемогущества, они могли с равным успехом обратиться и к римскому цезарю, и к иудейско­му Иегове. И тот и другой знали, как руководить чело­веческим родом. Этот дух стал господствовать в Европе через Реформацию, в южных странах - через Ренессанс; здесь - через Лютера и Кальвина93, там - через Макиа­велли94. Деяние реформаторов вкратце можно выразить

так: они разработали еврейскую часть христианских учений за счет индусских и, эллинских элементов (вот почему евреи, переходя в христианство, предпочитают протестантизм). Ветхий Завет был по меньшей мере уравнен с Новым. Самого Лютера, с его неистовой силой, можно поставить рядом с ветхозаветными пророками. Он не выглядит христианином рядом с Иисусом, и тем более с Иисусом Евангелия от Иоанна. Иудейским духом ды­шит в протестантизме и строгий монотеизм, отвергаю­щий почитание святых католической Церкви как пережи­ток языческого идолопоклонства; и поклонение гневному, суровому еврейскому Богу, о котором Павел с дрожью говорит, что было бы страшно попасть ему в руки; и аб­страктная черта - уважение к слову (проповедь) и враж­дебное отношение к иконе, которое, будучи последовате­льно продуманным, приводит к иконоборчеству. — Деяние Макиавелли состоит в том, что он, применительно к усло­виям своего времени, возобновил идею римского господ­ства. Он ввел в Новое время идею власти и нормы. Его излюбленным выражением было: «Это надо принять как общее правило». От него исходит порочное учение о том, что религия, культура и мораль должны быть подчи­нены государству. Он оценивал их по той пользе, какую они приносят государству. Он вызвал к новой жизни два

главных идеала древнего Рима: идеалы цезаря и импе­рии; правителя-деспота и государства-деспотии. Он восхи­щался Чезаре Борджиа95 и советовал учредить новый

общественный строй через насилие. Тем самым он был одновременно предтечей Ницше и Маркса, родоначаль­ником фашизма и коммунизма. — Его пагубного влия­ния невозможно переоценить. Через Марло96, Гоббса97 и

Спинозу этот «законченный язычник» оказал решите­льное влияние на Европу. Его имя должно напоминать прежде всего о том, что Ренессанс был возрождением не эллинского, а римского духа. Не случайно он возник на итальянской почве.

Часто высказывают мнение, что Рим и Эллада - орга­ны и части одной и той же культуры. В частности, Шпенглер до смешного преувеличивает это мнимое гре­ко-римское единство. Я не разделяю его мнения. Эллада воплощает в себе принцип гармонического, Рим - герои­ческого. Грек чувствует мир органически, римлянин стре­мится к механизации. Римское правовое мышление и строгость законодательства совершенно не соответствуют греческому духу. Греческий полис и римскую империю нельзя привести к одному знаменателю. Архитектура обоих народов отражает противоположные мироощуще­ния. Греческий архитрав, в своем горизонтальном поло­жении доверчиво льнущий к земле, дышит близостью к ней. Величественно вздымающаяся римская круглая арка говорит о господстве над землей. Римляне, в отличие от греков, не создали никакой философии: даже философ­ствуя, они остаются юристами. У них нет своей истории богов, нет трагедии, нет собственного эпоса. Это лишен­ный фантазии народ государственных чиновников и солдат - пруссаки античного мира. Мы унижаем греков, называя их предшественниками римлян. — Насколько различным было отношение Эллады и Рима к Востоку! Греция вовсю питалась плодами древне-азиатской жизни. Таков Дионис, отец трагедии, азиатский бог, пришедший через Фригию и Самофракию в город Деметры - Эли­зий98. Без восточного влияния немыслимы ни орфики99, ни пифагорейцы100, ни Гераклит, Платон101, неоплато­низм102. Рим же никогда не понимал Востока. Недо­статочное понимание европейскими народами России -римское наследие. Лишь в качестве великосветской моды восточная культура находила доступ к римлянам, а еще больше - к римлянкам. Противоположность между рим­ской и греческой сущностями - фактор первостепенного значения в мировой культуре. Он разделил Римскую империю, а затем и христианскую Церковь на две части, каждую со своей собственной судьбой. Этот фактор действует и сегодня в антитезе России и Европы. Со­временная проблема Восток-Запад уходит своими корня­ми именно в это противоречие между двумя античными культурами Средиземноморья. Без признания этого нельзя понять его во всей глубине.

Ни один из больших народов западной Европы в их

сегодняшнем обличье непредставим вне римского влия­ния. Все они несут римские черты, хотя и не одни и те же. Италия унаследовала многословие, Франция - остроту ума, Пруссия - муштру, Англия - жажду наживы. Англи­чан называли современными римлянами; так же можно назвать и пруссаков. Наполеон видел законных наследни­ков Рима во французах, а Муссолини - в итальянцах. Каждое из этих мнений имеет право на существование, так как каждое имеет свое частичное обоснование.

Римский дух оказал наибольшее влияние на постготи­ческую эпоху в Европе через римское право. Наряду с Реформацией и Ренессансом рецепция римского права была третьим большим культурным процессом, в котором заметен поворот в мироощущении Запада. По мнению некоторых юристов, это объясняется инертностью северо­альпийских судей, которые ради удобства пользовались римскими образцами, ленясь создать собственные. Далее я покажу, что нордическое мышление вообще склонно перенимать предлагаемые ему готовые методы. Но поче­му это произошло с судьями именно в XVI веке? Почему не в XIII веке, когда Эйке фон Репков создал свое Сак­сонское Зерцало103, не носившее отпечатка римского ду­ха? Другие бросают упрек католической Церкви в по­ощрении римского права, которое якобы послужило,

удобным инструментом для ее властных целей. Но здесь вновь возникает вопрос: почему это должна была делать именно Церковь, ослабленная Реформацией? Почему она не пыталась провести римское право в 1300 году на

Севере, где был уже готов corpus juris canonici104 - разви­тие юстинианова105 права в церковно-христианском духе?

— Все это - поверхностные объяснения. Римское право вытеснило товарищеские права готики не потому, что оно юридически превосходило их, а потому, что это было право материально сильного, это было властное право. Именно одновременность Реформации и рецепции права говорит о том, что оба эти явления, независимо друг от друга, имели общую более глубокую причину, а именно -зарождение нового эонического архетипа, которому, в качестве родственных по своей сути элементов, соответ­ствовали основные черты римского правового мышления и еврейская законническая религия. Они были переняты

только потому, что подходили; а поскольку они стали

подходить лишь около 1500 года - только тогда их и переняли.

Внедрение этого архетипа проходило не гладко, не

бесперебойно, а при ритмично возвращавшихся контруда­рах: барокко (контрреформация), романтика^, экспрессио­низм. Барокко стоит еще полностью под влиянием луч­шего права и честной совести - это ренессанс готики, мощный протест против прометеевских новшеств. Роман­тика - это уже в основном бегство от нового, оглядка на прошлое, «ослепительная ракета, сверкающе вознесшаяся в небо, на мгновенье осветившая дивным светом ночную мглу и рассыпавшаяся бесследно на тысячи звезд» (Эйхендорф106). Она - последний всплеск католического

настроя души, слабый последыш контрреформации. И наконец, экспрессионизм - это безнадежное помрачение ума, крик отчаянья, распад формы в хаос. В такие эпохи готическое мороощущение идет на убыль. И чем слабее эпоха, тем сильнее напор следующих за нею прометеев­ских времен: за барокко идет Просвещение, за романти­кой - время машин. Пространственно центр тяжести смещается из Рима, столицы готического мира, в Париж,

Берлин и Лондон. Предметно он смещается от религии, философии и искусства к политике, экономике и техни­ке. Прометеевский человек не взывает к миру как чело­век благочестивый, не пытается осмыслить его -как философ, не стремится изобразить его как художник, а

жаждет править им как государственный деятель, нажи­ваться на нем как купец и эксплуатировать его как homo

faber107. На место священников, мыслителей, музыкантов

заступают техники, рабочие, солдаты. Наука также захва­тывается этим ходом событий. Универсально мыслящий философ превращается в ученого специалиста или вовсе в солдата. (Прусская Академия наук в 1910 году имено­вала себя лейбгвардией Гогенцоллернов!).

Барокко являет величайшие достижения западной культуры, которые даже превосходят апогей готической эпохи. Оно было продолжением готики, последним про­явлением средневекового мироощущения, достигшего лишь в барокко своей недосягаемой вершины, поскольку перед этим ему пришлось испытать противодействие сил, ворвавшихся с эпохой Реформации. Давая отпор этим силам, барокко удалось лучше осознать себя, в то время как готика, инстинктивная и темная, не достигла ясности в познании собственной сущности. Барокко и есть осо­знавшая себя готика. Бах - вершина европейской музыки

- есть чистейшее музыкальное воплощение готического жизнеощущения. Он поистине готический человек, не­смотря на свою протестантскую веру. Поэтому он писал не оперы, а произведения о страданиях Христа. Его фуги построены, как соборы XIII века или как системы схоластической мысли.

В художественных течениях, проявившихся в изобра­зительных искусствах как экспрессионизм, а в литературе

- как неоромантизм, самые последние отголоски замираю­щей готики вплетаются в самые первые звуки новой иоанновской эпохи. Готические скульптуры служили для художников-экспрессионистов образцом, как, например, св. Петр в церкви св. Петра в Муассаке; но одновремен­но в этом художественном течении задают тон русские -

Кандинский10*, Архипенко109 и др. Так через эпохи пе­ребрасывается мост своеобразного союза, и часто трудно сказать, что является следами старого, а что уже при­знаками нового.

Чем бесцеремоннее утверждался прометеевский архе­тип, тем здоровее, производительнее и банальней стано­вился человек: возрастающее трудолюбие при ослабеваю-

щей духовности, в конечном счете он становился прусса­ком или англосаксом. Духовные науки отошли на задний план, их представители были низведены до роли безмол­вных наблюдателей, утративших какое бы то ни было практическое влияние. Из-за этого в духовности, особен­но в немецкоязычных странах, появилась аскетическая черта, нечто мечтательное, отчужденное от действитель­ности. Наметившийся в период Реформации разрыв между внутренним миром и светским стал ощущаться

еще болезненнее.

Прометеевский человек изо всех сил старается исклю­чить из жизни случай и чудо, разложить иррациональное

на осязаемые величины, вырвать у природы ее тайны и

тем самым подчинить себе мир. Поэтому он и смотрит на мир как на вычислимый механический предмет, кото­рый можно присвоить, решить, подобно арифметической задаче; которым можно управлять, как машиной, руково­дить, как организацией, - но уже не как на тайну, перед коей молчат. Поэтому прометеевский человек так ценит

технику и так презирает религию, в его властных глазах

религиозное познание низводится до самой низкой сту­пеньки знания, из презренного примитивизма которой постепенно выкристаллизовалось сначала метафизическое, а потом и позититивно-техническое мышление. (Таков Гоббс с его естественным порядком наук, позже -

Конт110 с его законом трех стадий развития.) Грядущие

века едва ли поймут то, что когда-то жили поколения, которые не только не видели в понятии о Боге величай-

шее достижение человеческой мысли, но даже стыдились его, а в наступлении атеизма видели процесс духовного раскрепощения. Казалось бы, чем дальше во Вселенную проникает духовный взор человека, тем глубже должно быть его благоговение перед ней. Особенно открытие

Коперника111 должно было бы настроить Европу на сми­ренный лад. Но вместо того, чтобы осознать свою ма-

лость перед грандиозностью открытия, она воспрянула, преисполненная гордыни, - это доказательство того, что человеческие суждения следуют не правилам логики, а всплывают со дна темных, невидимых источников, которые и определяют характер эпохи.

Вместе с религией разрушаются социальные ступени и связи. С тех пор, как Французская революция разруши­ла прежний сословный порядок, был открыт путь либе­рализму. Лозунг "laisser faire, laisser passer"112 - это не воз­врат к метафизическому восприятию сущности вещей, не страх перед вмешательством человека в ход событий; наоборот: это снятие запрета с противоборства нещадно

конкурирующих друг с другом индивидов, характерное

для далеко зашедшей стадии разложения общества, -неизбежное следствие "точечного" чувства. Там, где оно утверждается с особым рвением, в конечном счете требу­ется государство насилия, в котором человеческая масса ищет спасения от хаоса.

Что бы ни стало определяющим в судьбе европейца -экономика, политика или техника, - в любом случае только не божественно-духовное. Он утратил духовное отношение к жизни. Склонный к материальной власти, он подчинился земным силам и стал рабом материи. В таком обличье он и предстает перед нами. Таким, какой он сегодня есть, мы вызываем его на свой суд. Мы не можем принять его самооправдания ссылкой на готичес­кое наследство, которое он же с презрением отбросил. Сегодня в Европе живет прометеевский человек - и никакой другой. Его, неприкрытого мантией готики, а не его предков, противопоставляем мы русскому человеку.

<< | >>
Источник: В. ШУБАРТ. Европа и Душа Востока. 2000

Еще по теме МИР ЗАПАДА И МИР ВОСТОКА ОСНОВНЫЕ ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ ЗАПАДНОЙ КУЛЬТУРЫ:

  1. ЙОГА И ЗАПАД
  2. Глава 10.И ГРЯНУЛ СЕМНАДЦАТЫЙ ГОД
  3. xvii. Распространение христианства на Востоке
  4. XXII. Христианский Восток после Юстиниана
  5. Эпоха патриарха Фотия. Миссия свв. Кирилла и Мефодия. Крещение Болгарии. Великий собор примирения
  6. iv. Развитие теории папского верховенства и дальнейшее расхождение Церквей. Апогей могущества Византии. Крещение Руси. События 1054 г.
  7. XI. Характеристика XIV в. в церковной истории. Церкви балканских народов. Дальнейшее правление династии Палеологов. Интеллектуальная жизнь в Византии
  8. 1. Историческая эволюция узбекского права: плюрализм юридических традиций
  9. жизнь
  10. ВВЕДЕНИЕ
  11. 3.5. Потенциальная возможность локально-географической дивергенции.
  12. Йога и Запад
  13. Часть седьмая и последняя. Правила психологической безопасности или как не попасть на плохой тренинг
  14. Глава 4. Карл Густав Юнг и аналитическая психология.
  15. Глава 16 КУЛЬТУРА И ЛИЧНОСТЬ
  16. МИР ЗАПАДА И МИР ВОСТОКА ОСНОВНЫЕ ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ ЗАПАДНОЙ КУЛЬТУРЫ
  17. ИЗНАЧАЛЬНЫЙ СТРАХ И ИЗНАЧАЛЬНОЕ ДОВЕРИЕ
  18. ПРИМЕЧАНИЯ И КОММЕНТАРИИ
  19. ПРИМЕЧАНИЯ И КОММЕНТАРИИ
  20. ГЛАВА 15. МЕЖЛИЧНОСТНОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ В СИСТЕМЕ «ВРАЧ - ПАЦИЕНТ»