<<
>>

2. Левиафан в трудах Гоббса: букваль-ный текст и история слова

Коснемся сперва самой книги и самого текста: что сам Гоббс говорит о своем Левиафане, что тот собой представляет в буквальном значении высказываний и пояснений, содержа-щихся в этой знаменитой книге, которой Гоббс дал имя Левиафана?

На титульном листе первого английского из-дания 1651 г.

помещена гравюра, которая вме-сте с названием «Левиафан» и эпиграфом из книги Иова (поп est potestas super terram quae comparetur ei ) уже с самого начала придает со-чинению Гоббса совершенно непривычный вид: гигантских размеров большой человек, со-ставленный из бесчисленного множества ма-леньких людей, держит в правой руке меч, а в левой — епископский жезл, простертый над мирным городом. Под обеими руками, светской и духовной, помещены серии из пяти рисунков каждая: под мечом изображены крепость, ко-рона, пушка, ниже — оружейные стволы, ко-пья и знамена и, наконец, вооруженная битва; под духовной рукой — церковь, епископская шапка, стрелы анафемы, острия, символизирующие различение, силлогизм и дилемму и, наконец, заседание церковного собора. На ри-сунках этих представлены типичные средства власти и борьбы, используемые в противостоянии мирского и духовного. В политической борьбе с ее непрекращающимся и неизбеж-ным, проникающим во все сферы человеческой продуктивности спором друзей-врагов обе стороны разрабатывают особое оружие. Крепостям и пушкам тут соответствуют организация и интеллектуальные методы, чья ценность в борьбе не меньшая. Наряду с названием «Ле-виафан», которое, как и всякий многозначи-тельный заголовок, приобрело большую из-вестность, чем содержание книги, эта гравюра на титуле, по-видимому, тоже способствовала ее мощному воздействию. Та глубокая истина, что понятия и дистинкции являются политическим оружием, причем оружием «косвенных» властей, приобретает, таким образом, наглядность уже с первой страницы этой книги.

Читатель, который после этого постарается прояснить для себя значение образа Левиафа-

125

наиз содержания и высказываний самой книги, на основании анализа ее текста, будет не-сколько разочарован.

Ибо то мифическое впечатление, которое создают заголовок с эпиграфом и рисунки на титульном листе, в развернутых высказываниях самой книги, насколько они касаются Левиафана, никак не подтвер-ждается. На титульной гравюре изображен не Левиафан, то есть не дракон, не морское чудо-вище и не какой-нибудь иной монстр, похожий на змея, крокодила или кита, которого можно было бы назвать Левиафаном в том смысле, в каком он описывается в книге Иова, а огром-ный, величественный человек. В тексте сочи-нения выражения magnus homo и magnus Leviathan употребляются наряду друг с дру-гом, без разбора, так что два образа — ветхо-заветный морской зверь и платоническое представление о «большом человеке», цоскрод avBpomoQ,— стоят бок о бок, возникают непо-средственно и одновременно. Это не обяза-тельно должно служить помехой, а напротив, могло бы усиливать впечатление. Во многих мифологических образах черты человека и зверя перетекают друг в друга, и оттого что ог-ромный человек и огромный зверь сливаются в единый образ, мифическое представление мо-жет становиться только более правдоподоб-ным. Однако в тексте самой книги Левиафан, в

126

общем и целом, упоминается лишь трижды. В самом начале говорится, что civitas или respublica1— это большой человек, огромный Левиафан, искусственное существо, animal artificiale, automaton или machina2. И здесь, без каких-либо особых пояснений, выражение «magnus і lie Leviathan»3означает уже «огром-ного человека» и «огромную машину», так что теперь мы имеем дело с тремя образами: боль-шой человек, огромное животное и грандиозная машина, созданная человеческим искусст-вом и изобретательностью. Вторично Левиафан упоминается во второй книге, «О государ-стве», гл. XVII. Здесь реконструируется возникновение государства: посредством договора каждого с каждым создается представительное лицо или собрание, которое, со своей стороны, возводит множество заключивших этот договор людей в ранг единого лица, а именно государства. Таково, говорит Гоббс, происхождение этого огромного Левиафана или, добавляет он, чтобы «выразиться более

Государство, республика {лат.) — Примеч.

пе-рев.

Искусственное животное, автомат, машина {лат.) — Примеч. перев.

Этот огромный Левиафан {лат.) — Примеч. перев.

127

почтительно»1, deus mortalis, смертного Бога, чья власть внушает всем страх (terror) и при-нуждает жить в мире. Итак, опять без каких- либо пояснений, наряду с огромным челове-

1 Дословно это место в английском тексте выгля-дит так: «This is the Generation of that great Leviathan, or rather (to speak more reverently) of that Mortall God, to which wee owe under the Immortal God, our peace and defence». В латинском тексте стоит: «Atque haec est Generatio magni illius Leviathan, vel (ut dignius loquar) Mortalis Dei; cui Pacem et Protectionem sub Deo Immortali debemus отпет». Шельски интерпретирует сравнительную степень, использованную в обороте «to speak more reverently» как относящуюся к выражению «mortal god» (Schelsky Н.Die Totalitat des Staates bei Hobbes, Archiv ftir Rechts- und Sozialphilosophie, hrsg. von C. A. Emge, Bd.XXXI, Berlin, 1938, S.190- 191). Это, конечно же, правильно, поскольку всякое сравнение имеет дело с двумя величинами, од-нако не исключает того, что имя «Левиафан», ис-пользуемое для обозначения государства, самим Гоббсом ощущалось как менее достойное почтения. Я никогда не говорил, что Гоббс не относится всерьез к своему обожествлению государства, я всего лишь считаю, что образ Левиафана у Гоббса такому его пониманию государства не адекватен, и что его можно объяснить, скорее, исходя из духа времени, как «полуироничную литературную находку, рож-денную добрым английским юмором».

128

ком, огромным зверем и грандиозной машиной, в качестве четвертого члена, выступает Бог, причем Бог смертный. По-видимому, тем самым обретается мифологическая тотальность Бога, человека, зверя и машины. Как це-лое она и названа ветхозаветным именем «Ле-виафан». Однако сам этот образ из Ветхого за-вета Гоббс поясняет лишь при третьем упоми-нании Левиафана, в конце гл. XXVIII. Поясне-ние это очень краткое и не отвечает большим ожиданиям, которые должно порождать мифо-логическое слияние Бога, человека, зверя и машины.

Гоббс рассматривает здесь проблему наказаний и вознаграждений, каковые он считает необходимыми средствами воздействия на людей, прежде всего, для обуздания их вы-сокомерия и прочих дурных страстей. Облада-тель наивысшей власти, водитель и управи-тель государства, governor, как он назван в английском, или rector — в латинском тексте, налагает эти наказания и раздает эти возна-граждения. И именно этот rector, а вовсе не го-сударство в целом, как политическое единство, благодаря своей «ingens potentia»1, сравнивается с гигантским Левиафаном, поскольку Бог в книге Иова говорит о Левиафане: нет на Земле власти, подобной ему.

1 Огромная власть {лат.) — Примеч. перев.

129

Таково единственное аутентичное, данное самим Гоббсом разъяснение образа Левиафа-на. Каждая цитируемая Гоббсом фраза из этого фрагмента Библии — Non est potestas super Terram, quae comparetur ei; Factus est ita, ut non metuat; Videt sublimia omnia infra se; et Rex est omnium filiorum superbiae1— означает лишь, что один только носитель суверенного могущества безраздельно располагает наивыс-шей властью на Земле, и «внушаемый этой си-лой и властью страх (terror)» (как сказано в гл. XVII) держит в подчинении ему всех людей, в особенности же сильных мира, «сынов гордо-сти». В политической ситуации XVII в., то есть в борьбе абсолютной государственной власти против сословного дворянства и церкви, образ Левиафана, согласно этому аутентичному объ-яснению, символизирует лишь наивысшую, не-раздельную, самую сильную земную власть, для которой библейская цитата поставляет сравнение со зверем, коему, согласно Библии, нет равного по силе. Ниже, в гл. XXXIII, Гоббс, как один из первых критиков Библии и библей-ских источников, исследует отдельные книги

1 Нет на земле власти, подобной ему; он сотворен бесстрашным; на все высокое смотрит смело; он царь над всеми сынами гордости {лат.) — Примеч. перев.

130

Ветхого завета. Здесь он говорит и о книге Иова, высказывая ряд критических замечаний, которые Спиноза использовал в своем «Бого- словско-политическом трактате» (гл.

X, 18); при этом никакого особого интереса к Левиафану как к мифологической фигуре увидеть нельзя. Отвечая епископу Бремхолу (1682 г.) на его нападки, содержавшиеся в сочинении «Ловля Левиафана» («The catching of the Leviathan»), он тоже не дает никакого пояснения этому образу, хотя здесь это, пожалуй, и было бы уместно.

Зато в небольшой работе «О свободе, необ-ходимости и возможности» («The Questions concerning Liberty, Necessity and Chance»), от-носящейся к 1656 г., Гоббс, возражая Бремхо-лу, отметил, что выражение «Бегемот против Левиафана» было бы подходящим заголовком к работе, содержащей опровержение «Левиа-фана». Позднее он использовал имя этого дру-гого чудовища, тоже описанного в книге Иова,— «Бегемот» — в качестве заглавия для своей книги. Под таким титулом вышло его ис-торическое описание пресвитерианской и пу-ританской революции 1640-1660 гг. Королевская цензура сперва не дала разрешения на издание книги, так что она вышла в свет только в 1682 г., уже после смерти Гоббса. Согласно заглавию, в самом тексте далее никак не

131

поясняемому, Бегемот здесь символизирует вызванную религиозным фанатизмом и раскольничеством анархию, которая за годы пу-ританской революции привела английское го-сударство к гибели. Как же соотносятся друг с другом у Гоббса эти два монстра — Левиафан и Бегемот? Тот факт, что именно Левиафан символизирует государство, а Бегемот — ре-волюцию, объясняется у него, конечно же, не мифологическими спекуляциями. И все же не-случайно, что для англичанина XVII в. симво-лом мирного порядка становится морское жи-вотное, ведь Левиафан, «огромный кит» более близок воображению английского народа. В сущности же одно и другое — вынуждающий к миру государственный порядок и революци-онно-анархическая сила естественного со-стояния — по своей стихийной мощи равны друг другу. Государство, по Гоббсу, есть лишь гражданская война, постоянно сдерживаемая сильной властью. Дело, следовательно, обсто-ит таким образом, что одно чудовище — Ле-виафан, «государство» — постоянно подавля-ет другое — Бегемота, «революцию».

По словам прекрасного знатока Гоббса С. Э. Воэма, Левиафан есть «единственная корректива» для Бегемота. Поэтому государственный абсо-лютизм оказывается в состоянии подавить тот хаос, который в его зачатке, то есть в индиви-

132

дуумах, подавить невозможно. Карлейль в своей грубоватой манере говорит просто: анархия плюс полиция. В изложении Пауля Риттербуша подтверждается этот «паритет» Левиафана и Бегемота и в то же время дается ясная картина учения Томаса Гоббса о госу-дарстве1.

Таким образом, если судить по содержанию и по тексту, значение образа Левиафана в на-званной его именем книге Гоббса заключается лишь в том, что, будучи многозначительной

1Ritterbusch P. Der totale Staat bei Thomas Hob- bes, Kiel, 1938; см. также ниже.Vaugham С. E. Studies in the history of Political Philosophy before and after Rousseau, Vol.1, From Hobbes to Hume, Man-chester, 1925, p.53.Тённис(Tonnies F. Thomas Hobbes, Leben und Lehre, 3. Aufl., Stuttgart, 1925, S. 61) говорит об отношении паритета между Ле-виафаном и Бегемотом: «Одно чудовище — госу-дарство, другое — революция». Джон Лэрд(Laird]. Hobbes, London, 1934, p.36) указывает, что пред-ложенный самим Гоббсом заголовок «Бегемот про-тив Левиафана» означал, по-видимому, всего лишь превосходство сухопутного животного над мор-ским; естественно было бы думать, что Долгий парламент изображается в виде чудовища, достойного всяческого отвращения, искусственный же гоббсов человек — как желающий блага великан; однако в книге Иова (40, 19) Бегемот назван «началом путей Божиих».

133

цитатой из Библии, он олицетворяет сильней-шую земную власть в фигуре животного, чья превосходящая сила держит в узде всех, кто менее силен. По-видимому, смысл образа ог-раничивается целями такого олицетворения. Однако такое утверждение должно быть про-верено в отношении того, как это слово вооб-ще употреблялось в истории языка. Ведь к тому времени, когда Гоббс превратил его в символ своей концепции государства, образ Левиафана находился уже на вполне опреде-ленной стадии своего исторического разви-тия.

Хотя приведенные выше христианско-тео- логические и иудео-каббалистические воззрения были вытеснены ренессансным гуманизмом, их вовсе не постигла скоропостижная кончина. Новые импульсы им придала Контрреформация. Хорошим примером тому служат труды Кампанеллы «Город Солнца» (1602 г.) и «Испанская монархия» (1640 г.), с их многочисленными отсылками к Библии и астрологии, пусть даже сам Левиафан в них не упоминается. Для эпохи барокко, с его склонностью к «эмблемам» и «аллегориям», это действительно не вполне подходящая тема. Зато библейское благочестие протес-тантского движения наполнило этот образ но-вой демонической силой. «The vile serpent, the

134

Leviathan»1оставался одним и тем же и для Уиклифа в XIV в., и для светской литературы двух последующих столетий. В застольных речах Лютера он предстает как князь мира сего, которому Бог разрешил сбивать людей с толку, но которого он в то же время держит в узде и с которым ежедневно три часа, забавы ради, проводит в играх.«Ita Leviathan est magnus і lie draco, quern firmavit deus ad illudendum ei, quern per suos pios irritat, et ipse narret sich mit yhm singulis diebus tribus horis»2. Это (имена Бегемота, Кита и Левиафана) «иносказательные выражения, фигуры или образы, чтобы ими указывать на Дьявола»3. То обстоятельство, что Бог ежедневно по нескольку часов играет с Левиафаном, из-начально относилось, по-видимому, к кабба-

Ужасный змей Левиафан (англ) — Примеч. пе- рев.

Итак, Левиафан — это тот огромный дракон, коего Бог предназначил для своего развлечения, коего он дразнит своею благостью и самолично беседует с ним ежедневно по три часа {лат.) — Примеч. пе-рев.

Luther М.Tischreden, Weimarer Ausg., 2, №2598а, 6, №6829; у Лютера в том же контексте идет речь и о Ките, см.Obendiek, op. cit., Anm.275; насколько я помню, Левиафан у Обендика отдельно не упоминается.

135

листическому истолкованию фрагмента из книги Иова, в котором уже звучит некоторая ирония в отношении властей этого мира, хотя, конечно же, это еще не субъективистская романтическая ирония, поскольку образ этот еще полностью остается в сфере демони-ческого и метафизического.

У Жана Бодена Левиафан тоже сохраняет свое прежнее, демоническое значение. В «Де- мономании» Боден пишет: «Левиафан — это Дьявол, чьей власти на земле не может противостоять никто, как сказано в книге Иова; со-общается, что он не довольствуется плотью, но охотится и за душами, из-за чего с ним и нельзя заключать никаких договоров. Это важно знать тем, кто считает, что они возымели власть над тайными духами». Возможно, здесь Боден на-ходится под влиянием каббалистических и других иудаистских воззрений, от которых он, несомненно, находился в сильнейшей зависимости1. Иудейским по своему происхождению было, скорее всего, и воззрение современника Гоббса Исаака де ла Пейрера, оказавшего боль-

1Bodin].Daemonomania, lat. Ausg., 1581, Buch II, Кар.6, Buch III, Kap.l; Bezold, Jean Bodin als Okkultist und seine Daemonomania, Hist. Zeitschr., 105 (1910, S.l ff. Работа опубликована и в Собрании сочинений Безольда).

136

шое влияние на спинозовскую критику веры в чудеса. В своей вышедшей в 1655 г. и по мно-гим причинам интересной книге о «преадами- тах» (о людях, произошедших не от Адама, а имевших другую генеалогию), касаясь одного места из 41 главы книги Иова, он говорит о халдейских магах, умеющих заклинать Левиафа-на, «qui Daemon est» . Он недвусмысленно до-бавляет: твердо установлено, что существует наземный Левиафан и Левиафан морской или, что то же самое,— демоны суши и моря . Ла Пейрер ссылается здесь на известнейшего во Франции во времена Гоббса комментатора книги Иова, Филиппа Кодуркуса. В 1651 г., ко-гда «Левиафан» Гоббса увидел свет, этот автор опубликовал в Париже снабженный схолиями латинский перевод книги Иова. В предисловии он говорит о великом Горе вам/ из 12 главы Апокалипсиса, о древнем драконе Пифоне, «qui Diabolus apellatur, humani generis hostis» , вызвавшем к жизни еретические учения и ис-казившем Писание. Он обращается против еретиков, в особенности против Кальвина, при-чем интересно, что сам он был протестантским священником и лишь в 1645 г. перешел в като-лицизм. В тексте своей книги он не связывает Левиафана и Бегемота с Апокалипсисом и за-являет, что Бегемот в книге Иова означает слона, а Левиафан — кита, причем proprie , а не в символическом смысле. Упоминает он все же и об их «метафорическом» значении, согласно которому оба зверя символизируют царей или князей мира сего, коим Бог уступил господ-ство. Сравниваются они и с неким воинством. Но Левиафан, добавляет Кодуркус,— это не просто огромный кит, а еще и дракон, убиваю-щий слона (Бегемота) .

В общем и целом, в период между 1500 и 1600 гг. собственно демоническая сила этого об-раза иссякает. Исчезает средневековая народ-ная вера, которая еще была жива при Лютере; злые духи превращаются в гротескную и даже забавную нечисть. В литературе XVI в. образ Левиафана постигла та же участь, какую можно разглядеть в живописных изображениях черта и демонов в эпоху между Иеронимом Босхом и так называемым Брейгелем Адским. У Босха (около 1500 г.) средневековая вера в демонов еще не сломлена; бесы у него — онтологическая дейст-вительность, а не продукты жуткой фантазии; место действия — Ад, пламя которого много раз пробивается сквозь пелену земных красок, а не просто сцена, не подмостки для спектакля с участием эксцентрических фигур. У Брейгеля Адского (около 1600 г.) эта полная опасностей действительность уже полностью распадается, становясь эстетически и психологически занима-тельным жанром. Между Босхом и Брейгелем лежит эпоха посюстороннего реализма, для ко-торого в живописи характерно искусство Брей-геля Мужицкого, а в английской литературе — великая драматургия Кристофера Марло и Шек-спира. В драмах последнего несколько раз встречаются призывы к Левиафану, но лишь в буквальном смысле, как к могущественному, об-ладающему необычайной силой или быстротой

139

морскому чудищу, без какой-либо символики, отсылающей к политике или к мифу. Даже там, где, как в третьем акте «Генриха V», он символи-зирует неукротимое буйство мародерствующей солдатни, в нем нет никаких черт средневековой богословской демонологии, никакой метафизи-ческой враждебности .

Если не принимать во внимание фанатичных заклинателей Библии, в английской литературе времен гоббсова «Левиафана» (около 1650 г.) господствовало абсолютно не мифическое и не демоническое представление о Левиафане. Его образ плохо подходил даже для аллегорий в духе XVI и XVII вв. В «Потерянном рае» Мильтон упоминает о нем как об огромном водном чудо-вище, но без какого-либо символического фона. В сатирическом литературном изображении ада у Томаса Деккера (впервые опубликовано в 1607 г.) появляется почтальон из преисподней, обучающий одного только что умершего лондон-ского скрягу географии ада и именуемый «лаке-ем этого огромного Левиафана». Если я правильно понимаю это место, Левиафан здесь хотя и остается Дьяволом, но уже не в средневековом теологическом смысле, не в духе дантова описа- ния ада и не в смысле сведенборговых адских картин, а только как персонаж иронической ли-тературы, сообразный стилю и атмосфере английского юмора . В другом тексте, в проповедях Сандерсона (II, 310), около 1630 г., говорится о том, как Бог обращается «с великими Левиафа-нами мира сего». Здесь «левиафаны» — это про-сто «великие мира сего». В таком направлении словоупотребление развивалось и дальше. Так, Берк (Works, III, 35) может говорить о герцоге Бедфорде как о «Левиафане среди всех креатур короны», а де Куинси в 1839 г.— о судебном про-цессе против такого могущественного против-ника, как «Левиафан двух графств». В конце концов, Левиафан становится ироническим символом любого необычайно значительного или могущественного человека, грандиозного предмета, здания или корабля. Сленг тоже поль-зуется этим импозантным словечком . Конечно, особое воздействие на употребление этого имени исходило от Гоббса. Не знаю, имеет ли место его влияние в том месте из принадлежащей перу Ричарда Лигона «Истории острова Барбадос», которое уже по своему звучанию напоминает Гоббса: «что порождает в этом Левиафане гармонию, так это хорошо отлаженное государственное устройство» . Но понятно, что Локк, про-тивник Гоббса, не мог в своей полемике обой-тись без образа Левиафана:«An Hobbist will answer: because the Leviathan will punish you, if you do not» . Мандевиль в «Басне о пчелах» (1714 г.) говорит уже совсем как Гоббс : «бога- ми предназначено, чтобы миллионы вас, крепко друг с другом связанные, вместе составили мо-гущественного Левиафана»1.

Если учесть своеобразие гоббсовой психоло-гии, то все еще остается возможным, что за

цитированное там сочинение;Locke/. Human understanding, I, 3 (1690).

1 Содержащийся в тексте краткий обзор истори-ческого развития значения слова «Левиафан» не может рассматриваться как исчерпывающее фило-логическое исследование. Но он, как мне кажется, объясняет мое относящееся к 1937 г. (Archiv ftir Rechts- und Sozialphilosophie, XXX, S.161-162) вы-сказывание о том, что в случае использования Гоб- бсом образа Левиафана речь идет «о полуиронической литературной находке, рожденной добрым английским юмором». Мой коллега по Берлинско-му университету, специалист по Англии проф. Вальтер Ширмер дружески сообщил мне, что, с его точки зрения, я в этом прав. Если же Гельмут Шельски (в процитированной выше статье (S. 190, Anm.ll)), напротив, говорит, что мое объяснение само является не более чем такого рода «находкой», то это не вполне справедливо. Признаюсь, однако, что этот вопрос ни в коей мере не исчерпывается одним только современным истолкованием слова. Поэтому критика со стороны Шельски оказалась плодотворной для меня, за что я ему благодарен, по-скольку это, в конце концов, важнее, чем все даль-нейшие препирательства.

143

этим образом кроется более глубокое, тайное значение. Как и все великие мыслители того времени, Гоббс знал толк в деле эзотерического утаивания. Он сам говорил о себе, что иногда делает «открытия», но подлинные свои мысли раскрывает только наполовину,и поступает по-добно человеку, на секунду приотворившему окно, чтобы, испугавшись бури, сразу же снова его захлопнуть1. Возможно, три упоминания о

1Leroy М.Descartes, le philosophe au masque, Paris, 1929,1, p.69 ff., с эпиграфом из Декарта: «науки теперь скрываются под масками» (les sciences sont actuellement masquees); Рене Генон (Guenoti R. La crise du monde moderne, Paris, 1927, p.39-40) говорит, что ту быстроту, с какой вся средневеко-вая цивилизация отступила перед натиском XVII столетия, невозможно понять, если не допустить наличие некой загадочной, остающейся на заднем плане «руководящей воли» (volonte directrice) или «предвзятой идеи» (idee precon§ue). Уже Мартен и Кайе (op. cit., р. 138) подметили, что символы, оста-вавшиеся живыми в XIII в., в XIV в. начинают туск-неть, а в XVI в. исчезают бесследно. Наступление нового, совершенно иного мира с наибольшей ясно-стью описано в объемистом труде Карла Гилова (Giehlow К.Hieroglyphenkunde des Humanismus in der Allegorie der Renaissance, besonders der Ehrenpforte Kaiser Maximilians I, Wien, 1915). Там также упоминаются рыбы, долженствующие озна-чать неправедность и безбожие, но уже не как

144

Левиафане, всплывающие в тексте его книги, как раз и были такими на один миг приотворен-ными окнами. Дальнейшие изыскания в этом направлении отчасти увели бы нас в биографи-ческие и индивидуально-психологические ис-следования, отчасти же мы оказались бы в русле таких разбирательств, какие, к примеру, Максим Леруа предпринял в отношении тайно-го розенкрейцерства Декарта, и, возможно, именно в связи с Левиафаном обнаружили бы каббалистические и прочие тайные учения, ис-пользующие его образ в качестве эзотерического символа. Есть действительно что-то таин-ственное в том, что народная христианская вера средневековья полностью исчезает в XVI и XVII столетиях. Но для столь трудоемкого ис-следования сегодня по-настоящему нет еще ни повода, ни предпосылок. Впрочем, никакой сколь угодно важный результат исследования, если оно остается только биографическим или индивидуально-психологическим, не смог бы дать окончательный ответ на наш вопрос, по-скольку он ориентирован на политический миф как на самодостаточную историческую силу.

Левиафан, а как египетские или классические ан-тичные символы.

<< | >>
Источник: К. Шмитт. Шмитт К. Критика Левиафана. Издательство «Владимир Даль», серия «Civitas Теггепа»(разра- ботка, оформление), 2005 (год основания), 2006 . 2006

Еще по теме 2. Левиафан в трудах Гоббса: букваль-ный текст и история слова:

  1. 2. Левиафан в трудах Гоббса: букваль-ный текст и история слова