<<
>>

4. Формирование грандиозной машины завершается созданием нейтрально-го, бесперебойно функционирующего технического механизма отдачи приказаний

Но если Гоббс и не питал иллюзий в отноше-нии гуманистического прогресса, в духе Кон-дорсе, то все же для него как для философа XVII в. слова «механизм» и «машина» означали нечто иное, нежели для образованного в науках о духе человека XIX или XX вв., для которого понятие «механизма», ввиду длившейся целое столетие углубленной работы по установлению концептуальных дистинкций, отделилось как от понятия «организма», так и от понятия «произведения искусства».
Строгое различие между «механизмом» и «организмом» утверди-лось только в конце XVIII в. Философия немец-кого идеализма (прежде всего у Канта в «Кри-тике способности суждения», 1790 г.) сформу-лировала это различие, прибегнув к противопо-ложности «внутреннего» и «внешнего», к про-тивопоставлению живого существа и мертвой вещи, каковое лишает представление о меха-низме всякого мифического характера и вооб-

163

ще всякой жизни. Механизм и машина стано-вятся отныне бездушными приспособлениями для достижения какой-либо цели. Позднее сюда добавилось различение между мертвым механизмом и исполненным жизни произведе-нием искусства, проведенное Шеллингом и ро-мантиками сообразно концепции эстетической продуктивности. Для Гоббса все это — меха-низм, организм и произведение искусства — еще содержится в понятии машины как продук-та высшей творческой способности человека. Поэтому для него и его эпохи механизм и машина вполне могли еще сохранять мифическое значение. В этом отношении Эрнст Мах совер-шенно прав, когда говорит, что в свойственной такому рационализму физикалистской картине мира механистическая мифология встречается с анимистической мифологией древних рели-гий. Вне зависимости от того, как понимает ми-фологию Мах, это во всяком случае справедливо в отношении того мира представлений, кото-рый позволяет Гоббсу включать в образ Левиафана черты грандиозной машины. Но именно поэтому его понятие государства становится существенным фактором в великом четырехве- ковом процессе, в ходе которого с помощью технических идей произошла всеобщая «нейтра-лизация» и, в частности, государство преврати-лось в нейтральный технический инструмент.

164

Что в мире представлений сегодняшнего обитателя больших городов государство пони-мается как технический аппарат, ясно уже по той лежащей на поверхности причине, что «окружающий мир» большого города навязывает его воображению техническую ориентацию, и представление о государстве беспрекословно следует этому ориентиру.

Вместе с потрясаю-щим развитием технических возможностей, средств сообщения, передвижения и распро-странения, а также военных вооружений в столь же потрясающей мере растет, очевидно, и мощь государственного механизма отдачи приказаний, и можно подумать, что могущест-во современного государства в сравнении с ан-тичным политическим строем настолько же бо-лее велико, насколько, к примеру, дальнобой-ность и пробивная сила современных орудий превосходит эффективность арбалетов и осад-ных орудий, а скорость, доступная нынешним транспортным средствам превышает быстроту передвижения на лошадях или парусниках. Отлаженность функционирования и имма-нентная точность современной техники выгля-дят самостоятельными качествами, очевидны-ми для каждого и независимыми от каких бы то ни было религиозных, метафизических, юри-дических или политических соображений и це-лей. Насколько безысходны и запутанны бого-

165

словские, юридические и тому подобные споры! И наоборот, насколько «чиста» и «точна» работа машины! Насколько само собой разу-меющимся оказывается воззрение, видящее ценность государства в том, что оно представ-ляет собой хорошо отлаженную машину — грандиозную машину, «machina machinarum»! Западные либеральные демократы согласны с большевиками-марксистами в том, что счита-ют государство аппаратом которым как нейтральным техническим инструментом могут воспользоваться самые разнообразные полити-ческие силы. В результате оказывается, что эта машина, как и вся техника в целом, стано-вится независимой от какого бы то ни было со-держания политических целей и убеждений, приобретая ценность нейтрального в отноше-нии истины технического инструмента. Этот процесс нейтрализации начался в XVII в., и его внутренняя логика привела, в конце концов, к абсолютной технизации1.

1 В более обширном духовно-историческом контексте я осветил отдельные стадии процесса нейтрализации с XVII по XX в. (от теологии к метафи-зике, от метафизики — к гуманитарной морали, и от нее — через экономические и эстетические по-нятия — к абсолютной и тотальной технике) в своей речи, озаглавленной «Эпоха нейтрализации и де- политизации» и произнесенной в Барселоне в ок-

166

Решающий первый шаг был сделан в тот век, когда человечество до отчаяния, до тошноты было доведено религиозными и теологическими битвами, дискуссиями и кровопролитными войнами.

Вполне понятно, что после сотни лет безрезультатных богословских споров, где ка-ждая сторона лишь возводила хулу на другую и не могла ее ни в чем убедить, люди обратились, наконец, к поискам нейтральной области, в ко-торой они могли бы понимать друг друга и, по крайней мере, прийти к компромиссу, обрести покой, обезопасить и упорядочить свое существование. Поначалу эту нейтральную область искали и находили в «естественной» метафизи-ке, основоположения и понятия которой были бы ясны каждому и утверждались бы с очевидностью математических истин. При этом первом отступлении от традиционной теологии еще не всегда проводилась отчетливая граница между нейтральностью и толерантностью. В первую очередь это объяснялось тем, что надо было избежать брани теологов. Один из первых представителей этого направления,

тябре 1929 г; она опубликована в ноябрьском вы-пуске «Европейского ревю» за 1929 г., а также во втором издании «Понятия политического» (Мюнхен, 1931). Французский перевод В.Г. де Русселя вышел в 1936 г. в Париже (L'Annee Politique franchise et etrangere, dec. 1936, Paris).

167

знаменитый гейдельбергский профессор Эра- стус уже в XVI в. искал у светских властей за-щиты от несговорчивых церковников и теоло-гов, от властолюбия клириков, в качестве эф-фективнейшего оружия пользовавшихся «дис-циплинарными методами» и «отлучением», то есть, выражаясь современным языком, мораль-ным устрашением и социальным бойкотом. Но Эрастус по-прежнему мыслил при этом как ве-рующий христианин. Стало быть, его поворот от церкви к государству не означал принципи-альной и, в конце концов, технической нейтрализации всякой истины, о каковой здесь идет речь. Как замечательно выразился А. Пасрен д'Антрев, «Эрастус не был еще эрастианцем». Конечно, оба эти направления — и к толерант-ности, и к нейтральности — значительный от-резок своего исторического пути вполне могли пройти бок о бок. Многие высказывания Гоб-бса, особенно по вопросу отлучения от церкви, напоминают идеи Эрастуса1. Жан Боден, общепризнанный автор современного понятия о су-

1Figgis J- N.

The Divine Right of the Kings, Cambridge, 1 ed, 1896, 2 ed. 1934, p.318: «„Левиафан" обнаруживает подлинное эрастианство в са-мой развитой его форме» (The Leviathan exhibits true Erastianism in its most full-blown form). Но Фиг- гис справедливо указывает на то, что, говоря о госу-дарстве, отлучающем от церкви, Эрастус всегда

168

веренитете, тоже стал децизионистом (то есть сторонником суверенного государства как при-нимающей решения инстанции) от отчаяния, вызванного религиозными войнами. То, что от-личает Гоббса от них обоих, от Эрастуса и от Бодена,— это систематическая философская теория государства, делающая его основопо-ложником естественно-научной доктрины Нового времени и присущего ей идеала техниче-ской нейтральности.

Итак, нейтрализация, увенчивающаяся достижением универсальной техничности, может быть сопряжена с толерантностью, причем одно тут с легкостью переходит в другое. Одна-ко, если принимать во внимание конечную точку его последовательного внутреннего разви-тия и учитывать идеал четко отлаженной техничности, то этот современный отрезок «западного рационализма» одинаково определен-

имеет в виду только истинную религию. Превосход-ное введение Макилуэйна к изданию «Политиче-ских трудов Якова I» (Cambridge Harvard University Press, 1918), хотя Гоббс в нем упоминается лишь изредка (p.XX, СП), тоже позволяет увидеть, как он противостоял всем религиозным аргументам. Высказывание Пасрен д'Антрева содержится в его книге о Рикардо Хукере (Memorie dell' Instituto Giuridico della R. Universita di Torino, Serie II, 22, Turin, 1932, p.129).

169

но отличается и от многочисленных разновид-ностей «толерантности», и от различных во все времена бытующих вариантов скептицизма, агностицизма или релятивизма. Знаменитый вопрос Пилата: quid est Veritas? может, к при-меру, служить выражением и высокой толе-рантности, и скептицизма с его всеобъемлю-щей усталостью, и, наконец, агностицизма, ос-тающегося во всех направлениях «открытым». Но в нем можно уже увидеть и пример государ-ственно-административного нейтралитета по отношению к религиозным убеждениям входя-щих в это государство народов.

Поскольку ад-министративная организация тогдашней Рим-ской империи уже достигла высокого уровня технического развития, специфическая разно-видность этого нейтралитета соответствует уровню технического совершенства государственной машины. Если Фридрих Великий в своем политическом завещании 1752 г. говорит: «Je suis neutre entre Rome et Geneve»2, то, ввиду того уровня, которого к тому времени достигло совершенство прусского государства, и с учетом «философских» наклонностей Фридри-ха, в этой фразе проявляется, скорее, не толе- рантность или личный скептицизм, а как раз нейтралитет в духе технического государства. Как удачно подметил Густав Штейнбемер, го-сударство Фридриха Великого можно даже рассматривать как совершенный пример меха-низма, одушевляемого суверенной личностью. «Нейтралитет» здесь — только функция техни-чески рационального государственного адми-нистрирования.

Для технического представления о нейтралитете крайне важно то, что законы государства приобретают независимость от любой со-держательно существенной религиозной или правовой истинности и правильности и продол-жают служить нормами распоряжений только в силу позитивной определенности принимае-мых государством решений. Решает Auctoritas (в смысле summa potestas1) поп Veritas2. Тезис этот, который стали часто цитировать после 1922 года, был в устах Гоббса всем чем угодно, только не лозунгом иррационального произво-ла. Ничего общего он не имеет и с credo quia absurdum3, как его, непонятно почему, иногда истолковывают. Для Гоббса существенно, что

Высшая власть {лат.) — Примеч. перев.

Авторитет, а не Истина {лат.) — Примеч. пе-рев.

Верю, ибо абсурдно {лат.) — Примеч. перев.

171

он уже не отличает auctoritas от potestas и об-ращает summa potestas в summa auctoritas1. И тезис этот становится простым объективным выражением нейтрального по отношению ко всякой ценности и истине технико-позитивист-

1 В своем «Введении» к «Политическим трудам Якова I» Макилуэйн говорит о борьбе церковного (папско-пресвитерианского) «авторитета» против «авторитета» королевского (p.XX seqq.); в этой связи он упоминает и папу Геласия.

Но внутренне своеобразие понятий auctoritas и potestas и разница между ними при этом, как мне кажется, учитывается в недостаточной мере. В возникающей путанице «духовная власть» слишком легко одерживает верх. О разнице между auctoritas и potestas см. статью Г. Даскалакиса «Понятие автаркического государ-ства» (Daskalakis G.Der Begriff des autarchischen Staates, Deutsche Rechtswissenschaft, Bd.3 (1938), S.78 f.).Бодену разница между auctoritas и potestas еще известна; его суверену присуща potestas (Bodin J.Six livres de la Republique, III, cap.7 (2. ed., 1580, p.365)). Ф. X. Конде (Conde F.J. El Pen- siamento politico de Bodino, Madrid, 1935, cap.2, p.24) говорит о техничности (tecnicidad) боденов- ских представлений о государстве, но подразумева-ет под этим не техническую нейтральность машины, а своеобразную толерантность, лежащую в ос-нове его «Диалога семи человек». Но и эта любо-пытная работа Конде показывает, насколько часто в исторической действительности толерантность и

172

ского мышления, отделяющего содержание ре-лигиозных и метафизических истин от функ-циональной ценности приказов и придающего этой ценности самодостаточный характер. Та-кого рода технически нейтральное государство может быть как толерантным, так и не толе-рантным; в обоих случаях оно остается одинаково нейтральным. Его ценности, его истина и его справедливость заключаются в его техни-ческом совершенстве. Все прочие представле-ния об истине и справедливости вбирает в себя решение в пользу законодательно обоснован-ного приказа, и включать их в юридическую ар-гументацию означало бы лишь возбуждать но-вые споры и рождать новую неуверенность. Го-сударственная машина либо выполняет свои функции, либо нет. В первом случае она гаран-тирует мне безопасность моего физического существования; взамен она требует безуслов-ного подчинения законам ее функционирова-ния. Все дальнейшие рассуждения уводят нас к «догосударственному» состоянию неуверен-ности, когда никто не уверен уже даже в безо-пасности своего физического существования, призывы к истине и праву никоим образом не гарантируют мира, а только усугубляют со-

технический нейтралитет современного государства могут переходить друг в друга.

173

стояние войны и способствуют ее ужесточению. Ведь каждый, конечно же, утверждает что право и истина — на его стороне. Но к миру ведут не заверения в собственной правоте, а только беспрекословно исполняемое решение, принятое в рамках надежно функционирую-щей, сообразующейся с законом системы при-нуждения, кладущей конец всяким спорам.

Так обретается новая почва правового и тео- ретико-политического мышления, а именно почва юридического позитивизма. Как еще бу-дет показано ниже, позитивистское государство закона как исторический тип сформирова-лось только в XIX в. Но идея государства как созданного людьми, технически совершенного magnum artificium1, машины, которая находит свое «право» и свою «истину» только в себе са-мой, в своей функции и ее результатах, впер-вые была сформулирована Гоббсом, придав-шим ей систематический вид ясного понятия. Впрочем, мысль о сочетании наивысшей техничности и наивысшего авторитета не была чу-жда гениальным мыслителям XVII в. В виде-нии Кампанеллы из заключительной части «Го-рода Солнца» появляется огромный корабль без парусов и весел, приводимый в движение

1 Грандиозное орудие, произведение искусства {лат.) — Примеч. перев.

174

механизмом, которым управляет обладатель «абсолютного авторитета».

Расстояние, отделяющее технически нейтральное государство от средневековой поли-тической общности, крайне велико. Это стано-вится видно не только при обосновании и конструировании «суверенной инстанции», где вы-является противоположность между божест-венным правом королей как священных «особ» и «государством» как рационалистически конструируемым механизмом отдачи приказаний, но проявляется и в том, что правовое положе-ние подданных в том и в другом случае принци-пиально различно во всех определяющих правовых понятиях. Для средневекового полити-ческого строя феодальное, или сословное, «право на противодействие» несправедливому властителю разумеется само собой. Вассал или сословие могут при этом ссылаться на божест-венное право с тем же успехом, что и феодал или суверен. В абсолютном государстве Гоббса право противодействия, находящееся как «пра-во» на одном уровне с государственным правом, во всех отношениях — ив фактическом, и в правовом — есть абсурд и бессмыслица. Вся-кая попытка противодействовать Левиафа-ну — этому могущественному, сокрушающему всякое сопротивление, техничски совершенно-му механизму отдачи приказаний — в практи-

175

ческом плане абсолютно бесперспективна. Но юридическая конструкция права на такое со-противление невозможна даже как вопрос, как проблема. Нет никакой возможности обосно-вать право противодействия, все равно, рассматривать ли его как объективное или как субъективное право. Ему вообще нет места в пространстве, где властвует огромная неумо-лимая машина. Без отправной точки, без особо-го места и позиции оно в буквальном смысле слова «утопично». Перед неумолимым, все в равной мере подчиняющим своему «закону» го-сударством — Левиафаном блекнут все сосло-вия и всякое сопротивление. Государство это либо действительно наличествует как государ-ство, и тогда оно функционирует как неумоли-мое орудие успокоения и тогда всякое объективное и всякое субъективное право — на его стороне, поскольку оно, в качестве единственного и высшего законодателя, само формулирует всякое право; или же оно в действительности не существует и не исполняет своих функций, и тогда, опять-таки, царит естественное состояние, а никакого государства уже и вовсе нет. Бывает, конечно, что государство перестает выполнять свои функции, и огромная машина разрушается в мятежах и гражданских войнах. Но к «праву противодействия» это не имеет ни-какого отношения. Исходя из гоббсовых пред-

176

ставлений о государстве оно явилось бы при-знаваемым государством правом на граждан-скую войну, то есть на уничтожение самого го-сударства, а это, конечно, бессмыслица. Ведь государство-то и полагает конец гражданской войне. То, что не приводит гражданскую войну к концу,— не есть государство. Одно исключа-ет другое. Нельзя и представить себе более про-стой и более «экономичной» конструкции, но ее простота и экономичность покоятся на том, что принятые в ней понятия и идеи носят техни-ческий характер.

Наконец, это всеобъемлющее противоречие проявляется и в перевороте, происходящем в об-ласти международного права. В самом точном смысле слова оно становится правом, которое возможно только между государствами, принад-лежит только государствам и специфический порядок которого присущ только государствам «как таковым». Страны и народы, которые не в состоянии обеспечить организацию, соответствующую современному государству, являются «нецивилизованными»; как весьма точно сказа-но в Уставе женевской Лиги наций (ст. 22), «в небывало жестоких условиях современного мира» (dans les conditions particulierement diffi- ciles du monde moderne; under the strenuous conditions of the modern world) они не могут управлять собой самостоятельно; они становятся ко-

177

лониями, протекторатами, становятся объекта-ми покровительства или владычества со сторо-ны тех государств, которые способны исполнять такую технико-организационную функцию и по-тому квалифицируются как «субъекты» этого международного права. Войны становятся те-перь только межгосударственными войнами, то есть они перестают быть религиозными, граж-данскими, межпартийными и т. п. В качестве врагов друг другу противостоят только государ-ства как замкнутые в себе организации. В поня-тии государства заключен весь порядок, заключены все правовые гарантии этой системы меж-дународного права. Честь и достоинство госу-дарства соразмерны той организационной за-вершенности и предсказуемости, с которой оно выполняет рациональную функцию механизма отдачи приказаний. Отсюда вытекает, что во-прос о справедливой войне столь же неправоме-рен в отношении такой межгосударственной войны, сколь в пределах самого государства — вопрос об оправданном сопротивлении, оказы-ваемом в отношении этого государства. В отли-чие от религиозной, гражданской или межпар-тийной войны, в такой межгосударственной системе война не может быть измерена масшта-бами истины и справедливости. Война между го-сударствами ни справедлива, ни несправедлива; она является делом самих государств. Как тако-

178

вая она уже не нуждается в том, чтобы быть справедливой. Ordo hoc non includit1.Порядок государства заключен в нем самом, а не вне него. Поэтому для межгосударственного между-народного права существенно такое понятие войны, в котором не проводится различие меж-ду правым и неправым, которое является нераз-личительным. Достоинство и честь в деле меж-государственной войны, а потому также и ее право, по существу, заключаются в том, что ее ведут между собой государства, и что только го-сударства противостоят друг другу в качестве врагов. Напротив, различительное понятие войны превращает межгосударственную войну в международную гражданскую войну. Если при том правопорядке, где дуэль признается право-вым институтом, внутренние правовые гаран-тии такой дуэли состоят в том, что в отношении каждого дуэлянта предполагаются определен-ные качества, иными словами, что в дуэли при-нимают участие люди, «способные принять вы-зов», и потому любая действительная дуэль как таковая не может быть названа справедливой или несправедливой,— то в международном праве в равной мере невозможно говорить о справедливых или несправедливых войнах меж-

1 Порядок этого не подразумевает {лат.) — Примеч. перев.

179

ду государствами, покуда право это по сути своей остается правом, «имеющим силу в отноше-ниях между государствами». Как известно, англосаксонское международное право не пользу-ется этим понятием государства и войны, харак-терным для континентального права, поскольку Англия не стала «государством» в той же мере, что и крупные континентальные державы. Исхо-дя из особенностей ведения морской войны она разработала свое собственное понятие о тотальном враге и тотальной войне. Это различие в по-нятии о войне привело к неразрешимым недоразумениям и противоречиям в правовых убежде-ниях, а в будущем возможна и еще большая пу-таница. Опыт мировой войны 1914-1918 гг. про-тив Германии содержит в этом отношении еще и поныне достойный внимания урок. Ибо только справедливая война является действительно «тотальной»1.

Гоббс первым со всей определенностью сказал, что в международном праве государства противостоят друг другу «в естественном со-стоянии». В концептуальном отношении он по-нимает это и говорит об этом в точности сооб-разно смыслу своего понятия государства, то

1Schmitt С.Die Wendung zum diskriminierenden Kriegsbegriff (Schriften der Akademie ftir Deutsches Recht, Gruppe Volkerrecht), Mtinchen, 1938.

180

есть как о различии между законным государ-ственным и внезаконным естественным со-стоянием. Правда, в естественном состоянии тоже заключаются договоры, но всегда со мно-жеством конкретных оговорок, не позволяю-щих состоянию рациональной и законной безо-пасности прийти на смену состоянию беспо-рядка. Безопасность бывает только в государ-стве. Extra civitatem nulla securitas1.Государство вбирает в себя всю рациональность и всю за-конность. Вне него всюду царит «естественное состояние». Механизмы отдачи приказаний, полностью и в совершенстве рационализиро-ванные в себе самих, противостоят друг другу с тем большей «иррациональностью». Чем совер-шеннее их внутренняя организованность, тем труднее на том же уровне организовать их от-ношение друг к другу. Чем в большей и в более выраженной мере каждое из них является госу-дарством, тем меньше этот государственный характер может быть свойствен их межгосударственным отношениям. Государства не объ-единены в государство, а потому между ними не бывает ни законных войн, ни законного мира, а только до- и внезаконное естественное состояние, для коего характерны напряженные

1 Вне государства нет безопасности {лат.) — Примеч. перев.

181

отношения между Левиафанами, слабо связанными между собой ненадежными договорами.

И здесь сила воздействия мифического об-раза Левиафана, совмещающего в себе черты ог-ромного зверя и грандиозной машины, достигает наивысшей степени. Она обращается к сфере действия стихийных сил, и такое обращение не-пременно присутствует во взаимоотношениях великих держав. Противоборствующие страны действуют в пространстве постоянной угрозы и опасности. Если они не смогут правильно распо-знать, кто им враг, а кто друг,— они пропали. По словам Карла Августа Эмге, здесь нет «никаких гарантий». Кто ищет свей безопасности у другого, должен будет ему подчиниться. Как выразил-ся Ганс Фрейер, здесь «всякое действие является крайне ненадежным, только актуальным, простым» и осуществляется как бы в пустом пространстве, «без рельсов и стрелок» гаранти-рованной государством законности. «Самостоя-тельным, обретшим внутреннее спокойствие го-сударствам приходится применять всю свою жизненную силу, для того чтобы отстоять себя друг перед другом»1. Лучшими иллюстрациями

1Freyer Н.Machiavelli und die Lehre vom Han- deln, Ztschr. ftir Deutsche Kulturphilosophie, Bd. V, 1938, SЛ 18.Emge C. A. Ideen zu einer Philosophie des Ftihrertums, Festschrift ftir Rudolf Stammler, 1936, S.188.

182

к вписанным в такое пространство специфиче-ским отношениям и процессам, как всегда, служат басни о животных, например, проблема на-падения отражена в басне о волке и ягненке; «вопрос виновности» — в лафонтеновой басне о том, кто повинен в чуме: это, конечно же, осел; проблема разоружения — как в речи Черчилля, произнесенной им в октябре 1928 г., где с под-линным английским юмором говорилось о том, что свои зубы каждый зверь считает оборони-тельным оружием, рога же противника — ору-жием наступательным. На основе одного из классических сборников басен Эзопа и Лафон- тена и в самом деле можно разработать ясную и очевидную теорию политики и международного права. Поскольку речь здесь идет о непрекра-щающейся борьбе стихийных сил, Левиафаны и выступают в облике огромных зверей. Посколь-ку же при этом друг другу противостоят строго централизованные, оснащенные сложнейшими изобретениями человеческого ума и управляемые с помощью рукояток на приборной доске механизмы отдачи приказаний, постольку они предстают как грандиозные машины. В совре-менных военных кораблях Эрнст Юнгер видит превосходный символ таких властных организа-ций: «плавучие форпосты великого владычест-ва, бронированные корпуса, в коих властное притязание сосредоточено на самом тесном про-

183

странстве». Видение Кампанеллы из «Города Солнца», с технической стороны, похоже, становится действительностью: технически совер-шенный механизм огромного корабля в руках авторитета, ставшего с его помощью абсолют-ным.

Перед такими технически совершенными орудиями вопрос о правых и неправых уже не ставится. Кто-то однажды сказал, что войны могут быть справедливыми, но не бывает спра-ведливых армий. Это можно было бы отнести и к государству как механизму. Перед лицом Ле-виафана, грандиозного механизма отдачи при-казаний, говорить о справедливых и несправедливых государствах, было бы, в конце концов, равносильно попыткам «различать» между справедливыми и несправедливыми машина-ми. Если в конце «Государя» Макиавелли гово-рит: справедлива та война, которая необходи-ма для Италии, и гуманно (pietose) то оружие, которое доставляет последнее спасение, то это звучит еще вполне по-человечески в сравнении с законченной целесообразностью огромных машин, совершенствуемых с одной только технической стороны.

<< | >>
Источник: К. Шмитт. Шмитт К. Критика Левиафана. Издательство «Владимир Даль», серия «Civitas Теггепа»(разра- ботка, оформление), 2005 (год основания), 2006 . 2006

Еще по теме 4. Формирование грандиозной машины завершается созданием нейтрально-го, бесперебойно функционирующего технического механизма отдачи приказаний:

  1. 4. Формирование грандиозной машины завершается созданием нейтрально-го, бесперебойно функционирующего технического механизма отдачи приказаний