>>

I

Шмитт писал о Гоббсе несколько раз в течение почти полувека. Первое существенное рас-суждение мы находим в «Диктатуре» (1921 г.), последнее — впримечаниях к самой поздней прижизненной версии «Понятия политического» (1963 г.).

Но только книгу «Левиафан в учении о государстве Томаса Гоббса», готовя ее переиздание, он назвал сочинением эзотерическим. Нам уже приходилось цитировать его предисловие, подписанное именем капитана Бенито СереноИ все-таки нелишне еще раз прислушаться к тому, как он готовит будущего читателя: «Осторожно!

Ты уже, наверное, что-то слышал о великом Левиафане, и тебя тянет почитать эту книгу? Осторожно, любезнейший! Это книга совершенно эзотерическая, и ее имманентная эзоте-рика увеличивается по мере того, как ты в нее вчитываешься. Так что лучше убери-ка ты от нее руки! Положи ее обратно, на место! Не хватайся за нее снова, не прикасайся к ней пальцами, даже если они вымыты и ухожены или, в духе времени, измазаны кровью! Подожди, не встретится ли тебе эта книга вновь и не окажешься ли ты среди тех, кому она открывает свою эзотерику! [...]Fata libellorumиfataих читателей таинственным образом связаны во-едино. Я говорю это тебе совершенно дружески. Не устремляйся вarcana, но подожди, покуда тебя должным образом введут и допустят. Иначе у тебя может случиться вредный для здоровья приступ ярости, и ты попытаешься разрушить нечто такое, что находится по ту сторону всякой разрушимости. Это было бы не благо для тебя. Итак, убери от нее руки и положи книгу на место! Искренний твой друг Бенито Серено» .

1 Цит. по:Maschke G. Zum «Leviathan» von Carl Schmitt / / Schmitt Carl. Der Leviathan in der Staatslehre des Thomas Hobbes. Sinn und Fehlschlag eines politischen Symbols. Mit einem Anhang sowie mit einem Nachwort des Herausgebers. Koln: Hohenheim, 1982. S. 243-244.

6

Что так от чтения не отвращают, что такое предостережение есть род соблазна, достаточно очевидно.

Не менее очевидно и другое: политическое сочинение, представленное на суд публики, едва ли может быть эзотерическим. Шмитт внятно ставит акцент: «не устремляйся в агсапа» значит для всякого, кто читал его со-чинения начала 20-х гг., «не ставь себя на место государя или государева советника, владеющего тайной техникой власти». Правда, книги таких рецептов были всегда предназначены немногим, тогда как политические сочи-нения позднейшей поры были именно публичными1. Что значит «быть публичным»? Это значит «быть для публики», публика и есть совокупность потенциальных читателей. Но не только читателей! Публика формируется из тех, кто вовлечен, хотя бы только на уровне обсуждения, в дела публичные, государственные —res publica.Это предполагает, однако, такую конструкцию государственности, в кото-рой основное место занимает сознательный гражданин. Политическое сочинение может быть написано для сознательного гражданина, который пользуется им как ресурсом осмысле-ния событий политической жизни. Осмысле-

ниє политических событий1 может быть основанием политического действия, и поэтому по-литическое сочинение есть также ресурс гражданской активности. Конструкция государственности, опирающаяся на сознательного — свободного, просвещенного, информированного — гражданина, отнюдь не единственно возможная. В истории бывали и другие конструкции; собственно, эзотерика тайного — как раз для этих, других.

Случаются, впрочем, эпохи перехода. В книжке «Римский католицизм и политическая форма» Шмитт критикует философию Просвещения: «Покуда идея гуманности сохраняла изначальную силу, ее представители также на-

Тайна была одним из важнейших аспектов правления и управления. «Основным грехом Макиавелли, должно быть, стали поэтому не его идеи, но то, что их опубликовал. Потому что публикация знания, которое по своей природе не может не быть тайным, действует саморазрушительно. Лишь Гоббс решительно перестроится с подачи советов государям (что следует в определенных обстоятельствах утаивать) на публичность».Luhmann N.

Gesellschaftsstruktur und Semantik.Bd. 3.Frankfurt a. M.: Suhrkamp, 1989. S. 99.

1 О понятии политического события см.: Филиппов А. Ф. Пространство политических событий / / Полис. 2005. № 1.

8

ходили мужество осуществлять ее с негуманным величием. Гуманно-гуманитарные философы XVIII в. проповедовали просвещенный деспотизм и диктатуру разума. На том, что они репрезентируют идею гуманности, они основывают свой авторитет и свои тайные общества, строго эзотерические связи. Негуманное превосходство над непосвященными, над средним человеком и всеобщей массовой демократией заключено в этой эзотерике, как и во всякой другой. Кто еще ощущает в себе сегодня такое мужество?»1. Сегодня, продолжает Шмитт, такого мужества нет больше ни у кого. А в обществе, где его нет, не будет уже ниarcana,ни иерархии, ни тайной дипломатии, «вообще никакой политики, потому что всякая большая политика предполагает „arcanum,11... Дозволено ли еще будет иметь хотя бы деловые и производственные тайны? Особенно сочувственно тайны такого рода будут, видимо, приниматься экономико-техническим мышлением, и в этом- то как раз, возможно, и заключено начало новой, неконтролируемой власти»2.

Итак, тайному все-таки находится место в современном мире, например, как производст-

Шмитт К. Политическая теология. Цит. соч. С. 147.

Там же. С. 148. Перевод исправлен.

9

венной тайне. Вообще, признать необходимость тайного можно в силу технической необходимости. Политическое же участие граждан во всех подробностях государственной жизни — хотя бы только в форме наблюдения за нею, в форме идентификации логической конструкции совершающихся событий как событий собственно политических — невозможно по причинам вполне прозаическим, техническим. Механизм не терпит не только неквали-фицированного вмешательства, но и неквалифицированного наблюдения, а неквалифицированным может считаться всякий, кто не имеет начальственных полномочий и не является узким специалистом-техником. Иначе говоря: если признается техническая необходимость тайны, то признается и эзотерический характер знания и умения технолога-управленца.

Он может то, чего не могут многие, пусть даже они являются гражданами формально полноправными, образованными и ответственными. По-добно тому как формальное совершеннолетие позволяет человеку претендовать на получение водительских прав, но само по себе не является гарантией умений и навыков водителя, так нравственно-политическое совершеннолетие, которое Кант определяет как способность пользоваться своим разумом без постороннего руководства, отнюдь не означает технической

10

компетентности и состоятельности во всех вопросах правления и управления. Тогда утвер-ждения Шмитта об имманентной эзотерике его книги становятся немного более понятными. Она не может быть собранием рецептов ни для тех, кто владеет техникой, ни для тех, кто им подвластен. Возможно, она эзотерична в другом смысле, ибо открывает просвещенному человеку страшную тайну бессилия, осознаваемого с тем большей, трагической остротой, чем более просвещен, сознателен ее читатель. Впрочем, к этому нам еще предстоит вернуться в конце статьи.

Кант, как известно, не питал иллюзий относительно просвещенности современной ему публики: на то, чтобы просвещение состоялось, говорил он, требуется длительное время. Для просвещения требуется свобода, и «публичное применение своего разума всегда должно быть свободным»1. Однако же частное применение разума «нередко может быть очень ограничено»2, причем частное-то как раз и есть, по Канту, пользование разумом на гражданском посту или по службе. «Для многих

Кант И. Ответ на вопрос: что такое просвещение? / / Кант И. Сочинения на немецком и русском языках. Т. 1. М.: АО Kami, 1994. С. 131.

Там же.

11

дел, в которых заинтересовано сообщество, необходим определенный механизм, благодаря которому некоторые члены сообщества вели бы себя сугубо пассивно, дабы они посредством искусственно созданного единодушия были правительством направляемы к целям публичным или, по меньшей мере, удерживаемы от разрушения оных»1. Где есть механизм, там должна быть и техника.

Техника, заметим, двоякого рода: во-первых, она нужна для обслуживания механизма, обеспечивающего искусственное единодушие; во-вторых, она нужна для нерассуждающего выполнения обязан-ностей на государственной службе. Что означает эта техническая необходимость и техническая компетенция в общей конструкции со-циальности?

Уже Руссо самым решительным образом оспорил традиционные претензии правящих (будь то государи или их бюрократы) на особое положение: все они суть не более, чем уполномоченные суверена, говорил он, притязания на личный суверенитет или репрезентацию суве-рена — узурпация одному только подлинному

1Kant I. Beantwortung der Frage: Was ist Auf- klarung / / Там же. С. 132 (имеющийся русский перевод в этой части совершенно непригоден). Курсив наш.

12

Суверену, то есть народу, принадлежащих прав. Но, исследуя вопрос о правительстве более подробно, Руссо приходит к следующему заключению: народу принадлежит только законодательная власть, исполнительная же власть ему не принадлежит и принадлежать не может. Правительство, говорит он,— это особый организм в государстве, он отличается и от народа как совокупности индивидов, то есть подданных, и от народа в его единстве общей воли, то есть суверена. Будучи посредником между сувереном и подданными, он должен жить «действительной жизнью, отличающей его от организма Государства», «обладать отдельным я, чувствительностью, свойственной его членам, силой, собственной волей, направленной к его сохранению. Это отдельное существование предполагает Ассамблеи, Советы, право обсуждать дела и принимать решения, всякого рода права, звания, привилегии, принадлежащие исключительно государю и делающие положение магистрата тем почетнее, чем оно тягостнее»1. Сущностная — непосредственно не видимая и постигаемая только разумом — самотождественность Суверена, субъ-екта общей воли, оборачивается чисто эмпи-

1 Руссо Ж. Ж. Об Общественном договоре. М.: Канон-Пресс-Ц, 1998. С. 249-250.

13

рически очень внятным различением правящих и управляемых.

Привилегии внешним об-разом обозначают это особое положение небольшой группы, живущей «действительной жизнью», отличной от «организма государства», обладающей собственной волей и стремлением к самосохранению.

В XIX в. идейными продолжателями Руссо вопрос ставится еще более радикально: между народом и правительством вообще нет различий, даже техническое умение не говорит о минимальном превосходстве правящих. По горячим следам Парижской Коммуны Маркс пишет об этом так: «Коммуна образовалась из выбранных всеобщим избирательным правом по разным округам Парижа городских глас-ных. Они были ответственны и в любое время сменяемы. Большинство их состояло, само собой разумеется, из рабочих или признанных представителей рабочего класса. Коммуна должна была быть не парламентарной, а работающей корпорацией, в одно и то же время и законодательствующей, и исполняющей законы. Полиция, до сих пор бывшая орудием центрального правительства, была немедленно лишена всех своих политических функций и превращена в ответственный орган Коммуны, сменяемый в любое время. То же самое — чиновники всех остальных отраслей управления.

14

Начиная с членов Коммуны, сверху донизу, общественная служба должна была исполняться за заработную плату рабочего» . Маркс специально обращает внимание на то, что это радикально новая форма, которую не следует путать с чем-то уже бывшим, привычным. Коммуна «ломает современную государственную власть» , коммунальное устройство могло бы «вернуть общественному телу все те силы, которые до сих пор пожирал этот паразитический нарост, „государство", кормящийся на счет общества и задерживающий его свободное движение» . Маркс уподобляет комму-нальное устройство предприятию, которое подыскивает себе подходящего человека на подходящее место, а если и ошибается, то быстро исправляет ошибку.

Ленин в начале XX в. судит так же применительно к Советам, возникшим во время революции 1905-1907 гг. Через десять лет он пишет книгу «Государство и революция», значительную часть которой занимают обширные цитаты из Маркса и Энгельса. И здесь то же самое: Советы, как и Коммуна,— новая форма государственности, то есть не освоение победившим классом существующей государственной машины, но полный слом и замена ее самоорганизацией народа. В этой ситуации чиновничество лишается привилегий. Его особое положение не может быть основано ни на чем. Ленин пишет: «Капиталистическая культура создала крупное производство, фабрики, железные дороги, почту, телефоны и пр., а на этой базе громадное большинство функций старой „государственной власти" так упростилось и может быть сведено к таким простейшим операциям регистрации, записи, проверки, что эти функции станут вполне доступны всем грамотным людям, что эти функции вполне можно будет выполнять за обычную „заработную плату рабочего", что можно (и должно) отнять у этих функций всякую тень чего- либо привилегированного, „начальственного"» . Техника здесь не просто расколдована, она представлена как простая совокупность простых операций. Здесь не остается места надменному знатоку тайн! Уничтожение привилегий для Маркса и Ленина столь же важно,

1 Ленин В. И. Государство и революция / / Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 33. М.: Политиздат, 1974. С.44.

16

как для Руссо — их сохранение: самоуправление народа действительно возможно, говорят они, без образования особых корпораций. Знаменитая кухарка, способная управлять государством, принадлежит как раз этой теоретической схеме.

Современник Ленина Макс Вебер, напротив, полагал, что самой внятной тенденцией эпохи является обретение диктаторской власти бюрократией, то есть аппаратом, а не пролетариатом. Дело в том, что аппарат владеет предметными знаниями, необходимыми для работы предприятия. Предприятиями же, по Веберу, являются и государство, и фабрика, и научная лаборатория, и даже церковь как «предприятие спасения». Техника не столь проста, чтобы отказывать специалистам в особом функциональном месте. В знаменитой лекции «Социализм», прочитанной в 1918 г., Вебер в разных контекстах проводит одну и ту же мысль: ни в управлении промышленным пред-приятием, ни в управлении государством без квалифицированных специалистов, обученных тому, чтобы совершать операции куда более сложные, чем те «простейшие», к которым, как мы видели, сводил перед Октябрьской револю- цией Ленин всю управленческую деятельность, обойтись невозможно1. Так оно и полу-чилось: объявленное строительство социализма не изменило общей тенденции, и то значение, какое специалист, техник получает в идеологии и практике социальной и политической жизни начала XX в., невозможно оценить слишком высоко. Но тогда — вопреки каноническим сочинениям социалистов — техник и техника становятся отдельной политической темой, особенно болезненной ввиду радикаль- но-имманентистской конструкции социальности. Различие социалистических и либеральных воззрений не играет здесь существенной роли. Если считать государство не более чем машиной, в которой действуют также не более чем машины и совершаются процессы, поддающиеся описанию как цепочки технологических операций, только поверхностный взгляд уловит здесь одну лишь проблему эффективности. Доверие технику, признание его решений, истоки целеполагания, культурно-политический

1918. Studienausgabe der Max-Weber-Gesamtaus- gabe1/15. Ttibingen: Mohr (Siebeck), 1988. S. 304- 326, особенно S. 318-319. См. также в русском переводе в кн.:Вебер М. Политические работы. М.: Праксис, 2003. С. 300-342.

18

смысл рациональной деятельности — вот что заботит проницательные умы.

| >>
Источник: К. Шмитт. Шмитт К. Критика Левиафана. Издательство «Владимир Даль», серия «Civitas Теггепа»(разра- ботка, оформление), 2005 (год основания), 2006 . 2006

Еще по теме I: