<<
>>

Интеллигенция и профессионализация

Об идеологеме «интеллигенция» и ее месте в самосознании образованных слоев – в ходе их внутреннего сплочения, самоутверждения и демонстрации своих символов других группам и инстанциям советского общества – за последние годы писали не раз.

В данном случае речь пойдет о более узком предмете – социальном и профессиональном статусе, оценках ситуации и видах на будущее группы россиян с высшим образованием, относящих себя к «специалистам» (но не занимающих властных позиций, не принадлежащих к «руководителям», – именно такие классификационные признаки используются в эмпирических опросах ВЦИОМ, данные которых за 1994–1995 гг. положены в основу статьи).

В принципе современное состояние этой группы и его динамику можно прослеживать по нескольким проблемным осям:

– распад идейного кодекса образованных слоев (расхождение ценностей, ориентаций и самооценок у групп, различающихся по возрасту, профессии, сфере занятости и т. п.);

– социальный подъем и понижение различных подгрупп внутри слоя;

– прожективные оценки и репродуктивные установки в системе групповых ориентаций – образы будущего (своего и своей семьи), представления о желаемом статусе, планы относительно типа и уровня образования детей, их будущей профессии;

– престиж интеллектуальных профессий, ценностей и символов интеллигенции в других группах общества.

Но главное, что будет занимать нас сейчас, – это готовность интеллигенции к социальной и профессиональной мобильности, ее способность найти свое место в ходе идущих перемен, затрагивающих сложившуюся прежде систему стратификации, совокупность устоявшихся представлений об обществе и его институтах, о человеке, его мотивах и возможностях.

Естественно, «внешние» императивы профессионализации, сам ее ход и неизбежно связанная с этим «внутренняя» переоценка себя и других сталкиваются в образованных слоях с несколькими комплексами обстоятельств.

Прежде всего это ценностнонормативный, идеологический кодекс самой интеллигенции. Далее, это представления о ценности знания, образования, профессии вообще и интеллектуальных профессий в частности у других социальных групп. А тем самым, наконец, – вся структура общества и его институтов, которая сложилась к середине 1980х, но до известной степени продолжает сохраняться и поныне.

Самопонимание интеллигенции в его идеологически нагруженных, оформленных и демонстрируемых аспектах, как оно сформировалось и функционировало на определенном историческом отрезке времени (примерно с конца 1950х до начала 1970х), отчетливо противостояло нескольким иным ценностным сферам. Иначе говоря, как система оно было полемически адресовано нескольким значимым инстанциям – обобщенным персонажам и социальным группам, – было ценностно заострено против них, снижая или отрицая значимость их символов, образов жизни, представлений о реальности.

Вопервых, в кодексе интеллигенции подчеркивалась малосущественность всего связанного с императивами профессиональной специализации (при настойчивом педалировании «человеческих», морально окрашенных качеств «честности», «порядочности» и при столь же диффузном, в принципе не рационализируемом и также демонстративном пиетете перед «знанием» как персональной «мудростью»).

Вовторых, диффамации подвергались ценности социального продвижения: понятия «карьера», «успех», «доход» и т. д. были в интеллигентском кругу если не бранными, то по меньшей мере неприличными и могли относиться только к «чужим». Изъятое из этого ряда понятий демонстративное требование самореализации зачастую превращалось для образованных слоев в орудие чисто идеологической самозащиты – и по законам «двойного сознания» сосуществовало с максимой «не высовываться», требованием (даже со стороны наиболее рафинированных кругов) быть «как все», по известному выражению Бориса Пастернака, с напором повторенному позднее Лидией Гинзбург и поставленному под сомнение Сергеем Довлатовым (сравните резко критическую оценку подобного «стремления к заурядности» у Варлама Шаламова, на собственном опыте увидевшего, чего она может стоить обществу и человеку).

Втретьих, из числа положительных ценностей исключались политическое действие, практическая политика (постановка целей, учет интересов, воля к осуществлению и неизбежные компромиссы реализации) при одновременном демонстрировании идеологической ангажированности в противопоставлении себя власти и в кулуарном обсуждении ее очередных предприятий и анекдотических провалов.

И, наконец, ценностно незначимым и даже отрицательно окрашенным считалось все связанное с повседневностью и современностью: текущим проблемам и навыкам их рационализации, рутинной деятельности первичных институтов (родства, семьи, соседского сообщества) и задачам их осмысления, оцивилизовывания, необходимости ежедневного результата и практического расчета противопоставлялся – опять же в актах демонстрации и самодемонстрации, в самой «легенде» интеллигенции – радикализм «вечных» или «проклятых» вопросов, идеологическая сосредоточенность на идеализированном прошлом или утопические проекты перестройки столь же идеализируемого будущего.

Параллельно с кристаллизацией интеллигентского самосознания в 1960–1970е разворачивались более масштабные процессы урбанистической, технологической, образовательной, масскоммуникативной «революций».

Помимо всего прочего, они привели к значительным переменам в типах расселения и жилья, в технической оснащенности быта и обихода, в массовых оценках иерархии профессий и престижа образования, в представлениях о досуге и желаемом образе жизни. В ходе этих процессов – и став их «незапланированным» следствием – началось снижение престижа интеллигенции как образованного слоя рядовых специалистов и служащих. Это и понятно. Разрыв образовательных уровней населения (и значимость этого разрыва для разных групп) при переходе ко всеобщему образованию, оттеснении (или добровольном отходе) интеллигенции от большинства значимых каналов социального продвижения и ведущих позиций в социальной структуре год от года сокращался. Критический потенциал интеллигенции тоже снижался, претензии на независимость мысли оказывались социально не подкрепленными, падал авторитет группы как моральной инстанции (парализация правозащитного движения, высылка и эмиграция наиболее крупных и активных фигур, разрастание двоемыслия и цинизма в обществе).

Показательно, что с начала 1980х притягательность вузовского образования, на протяжении всех послевоенных лет неуклонно возраставшая, начинает заметно падать. Если в 1950–1951 гг. на десять тысяч жителей России приходилось 77 студентов, а с 1978 по 1982й, в годы пика привлекательности высшей школы, – 219, то в 1990–1991 гг. их стало уже 190, а к 1994му – 171 (критическими для обучавшихся на дневных отделениях стали 1987–1989 гг.). Этот процесс затронул вузы практически любого отраслевого профиля, за исключением кинематографии и просвещения (но и в издавна престижных киновузах в эти же годы начинает уменьшаться конкурс при поступлении, а в педагогических вузах отток абитуриентов сдвигается на начало 1990х). Соответственно, с 1984–1985 гг. ежегодно сокращается и выпуск в вузах различного профиля и типа обучения; тенденция к некоторому росту выпуска специалистов промышленности и строительства, сельского хозяйства и просвещения дневными отделениями вузов России снова наметилась лишь в 1992м.

Не менее важным для статуса и судеб интеллигенции стало и другое.

Значительное усложнение структуры – фактическая реструктурация – советского общества в 1960–1970х, усиленное дефицитностью основных рынков символических благ, развитием статусного перераспределения, умножением уровней официального и закулисного взаимодействия, влияния, авторитета, парадного и повседневного существования, привело к серьезным напряжениям между различными системами ценностей в обществе, между параметрами самооценки и соотнесения себя с другими у большинства социальных групп.

В силу описанных социальных обстоятельств и особенностей своего идеологического самоопределения интеллектуальные слои фактически не смогли взять на себя задачу сопоставления, опосредования и интеграции различных ценностных порядков, принятых и фигурирующих в обществе, на разных его уровнях, в различных секторах и зонах, в разных группах и поколениях. Между тем и в истории, и в «миссионерской легенде» интеллигенции эта опосредующая, интегративная и обобщающая, универсализирующая функция неизменно занимала одно из самых почетных мест. Без ее реализации невозможно воспроизводство общества, несущих конструкций его ценностнонормативной системы, а кризис институтов формального образования, равно как и деформация функциональной структуры любого репродуктивного института – семьи – становятся практически неизбежными.

Нельзя, конечно, сказать, чтобы макросоциальные процессы 1960–1970х проходили мимо интеллигенции. Однако в соответствии с основными параметрами ее идеологии они осознавались изнутри и предъявлялись вовне в виде оппозиций: физиков/лириков, города/деревни, России/Запада и т. п. В большой, если вообще не в подавляющей мере подобные противопоставления и дискуссии вокруг них были слабо рефлектируемой реакцией на собственные тревоги и страхи интеллигенции, связанные с импульсами структурного усложнения общества, идущими, несмотря ни на что, процессами дивергенции, расхождения, полемики внутри самих образованных слоев (их скрывали, чтобы не нарушать единства, обращенного против внешних сил).

Отсюда идеологические тени «интеллигентов» и «мещан» (позднее – «дельцов»), «интеллигенции» и «образованщины» в домашних спорах, ангажированной прозе и публицистике.

Все это повлекло за собой резкое рассогласование, а затем и распад различных смысловых порядков культуры, соответствующих фокусов социальной ориентации, уровней и осей достижения и признания, продвижение по которым воплощается в системе социальной стратификации любого конкретного общества с его иерархией приоритетов, ценностей и позиций – таких, как образование, квалификация, информированность, доход, статус (престиж), образ жизни и его цивилизованность (социальность) и, наконец, власть (различных уровней и типов).

Фактически единственным началом, както объединявшим позднесоветское общество, упорядочивавшим социальную жизнь в целом и открывавшим возможности социального продвижения (вместе с тем жестко контролируя их не только в идеологическом, но и в кадровом плане), становилась в этих условиях иерархическая власть (как официальная, так и неофициальная – телефонная, теневая и т. п.), пронизывавшая деятельность основных подсистем общества – экономической, политической и др. Степень зависимости от нее (вопервых), объем предоставляемых ею – как объявленных, так и скрытых – возможностей (вовторых) при наличии всетаки известного запаса не контролируемых властью ресурсов выживания, повседневной жизни (втретьих) задавали и регулировали основные формы социального взаимодействия в советскую и раннюю постсоветскую эпоху, порождая весьма громоздкое и во многом неявное, но подразумеваемое участниками и известное им, привычное и даже до какойто степени удобное устройство социального целого.

Характерно, что ведущие позиции на иерархической лестнице общественного положения еще и в 1990е отдаются респондентами, по опросам ВЦИОМ (1991, 1993), представителям номенклатурной власти – партийной и административной (секретарь обкома, министр). Приближавшийся к ним в 1991м профессор университета через два года уступил место еще двум представителям управленческого слоя – директору коммерческого банка и руководителю государственного предприятия, сам спустившись по престижности к уровням продавца и начинающего кооператора.

Врач, инженер, учитель котируются сегодня ниже, чем владелец магазина, и их статус продолжает снижаться.

И действительно, максимум позиционных преимуществ в сравнении с предыдущим поколением россиян (поколением родителей тех, кто находится сегодня в поре социальной и профессиональной зрелости) из всех социальнодемографических групп извлекла только одна, и это именно руководители. Они, согласно их собственным оценкам, заметно выше своих родителей по статусу, образованию, положению в обществе, доходам, образу жизни и досуга и т. д. По майским данным 1995го, 48 % руководителей (вдвое больше, чем специалистов, и втрое больше среднего показателя по стране) бывали за рубежом.

По данным опроса ВЦИОМ в июне 1994го, 46 % россиян видят залог жизненного успеха в обладании властью, 30 % – в богатстве и лишь 8 % – в образовании. При этом ниже других возможности образования как социального капитала оценивают именно специалисты, а относительно высок его престиж в этой связи лишь у учащейся молодежи: она ставит образование в шкале факторов успеха даже выше власти (хотя и ниже богатства).

Интеллигенция в последние десятилетия оказалась в фокусе нескольких разнонаправленных тенденций и процессов. С одной (и наиболее чувствительной для нее) стороны, интеллигенция постепенно утрачивала свое образовательное превосходство, социальную привлекательность, моральную авторитетность для других групп. Но с другой – она все эти годы выступала и для менее образованных и квалифицированных слоев, и для высших рангов новой бюрократии в качестве группы, весьма престижной в чисто культурном плане – как носитель образцов цивилизованного поведения в публичных местах, в быту и семье, отношения к работе и отдыху, художественной культуре (книгам, театру, кино). Образованные группы диффузно воздействовали на более широкие слои общества, выступая для его немодернизированного большинства общецивилизующим началом – трансформируя поведенческие коды и их иерархию, образ жизни и домашней обстановки, представления о привлекательности профессий и т. п.

Так, трактовка понятия «положение в обществе» для широких категорий урбанизируемого населения, насколько можно судить по косвенным признакам, именно под влиянием образованных слоев стала связываться не с успехом, призванием, доходом, влиянием, а с «культурностью, образованностью» в специфическом смысле общей воспитанности, противопоставленном и «грязной» физической работе, и «грубой» жизни дома, в семье.

Сам этот непредусмотренный эффект «просвещения» в явном виде, кажется, не понят ни слоямирецепторами, ни самими донаторами. Он оказался для интеллигенции неожиданным и при всей его социальной и культурной важности ею не опознан и в качестве собственной заслуги не признан (хотя сегодня мог бы стать основой для более спокойной, не миссионерской самооценки образованных слоев, для нормального, неидеологизированного взаимодействия их с другими группами).

Можно сказать, что завышенная оценка интеллигенцией собственной критической и реформаторской функции (своей идеологической «легенды») вкупе со скрытым сознанием своей социальной нереализованности, да еще при негативной оценке со стороны и власти, и массы, заслонила от образованных слоев их реальную цивилизаторскую роль.

Спад политической мобилизации вокруг интеллигентских лозунгов и символов к началу 90х и разворачивание экономических реформ с 1992го обнажили и обострили эту ситуацию исчерпанности конструктивных возможностей интеллигенции, ее растущей социальной изоляции, эрозии самой роли прежних интеллектуальных слоев в нынешнем обществе.

По данным июньского опроса 1994го, 28 % специалистов отнесли себя к бедным, малообеспеченным людям и 65 % – к людям среднего достатка. Причем 20 %, по их собственной оценке, все же сумели повысить к моменту опроса свой уровень жизни (67 % этого сделать не удалось). Естественно, более четырех пятых этой группы (82 %) проявляли недовольство материальным положением своей семьи. Однако при этом три пятых специалистов были удовлетворены своей работой, столько же – положением в обществе, половина – образованием и практически столько же – своей жизнью в целом. Иначе говоря, требования к работе, уровень образования и статусная самооценка (с одной стороны) и социальное признание этой квалификации в виде уровня доходов (с другой) в сознании респондентов как будто не связаны.

Точно так же как и успех, по оценкам специалистов не зависящий от них самих, уровень социального признания и гратификации (вознаграждения) тоже как бы не определяется их собственными усилиями и для большинства этой группы вообще не выступает ни мотивом, ни результатом их профессиональной деятельности. И если важность профессии, дела и денег, обеспеченной жизни признают в этой группе едва ли не все (84 % людей с высшим образованием и 87 % – специалистов), то ценность успеха – лишь чуть больше половины (54 % и 55 % соответственно; практически столько же среди и тех, и других представителей наиболее квалифицированных из россиян предпочли бы доходы невысокие, только бы гарантированные).

Большая часть опрошенных специалистов (40 %) не согласна с тем, что сейчас есть хорошие возможности проявить инициативу в работе (38 % – согласны, остальные воздержались от ответа). И если четверть опрошенных признает, что для успеха в жизни им не хватает именно «инициативы, активности», то главную причину собственного неуспеха наибольшая доля респондентов (37 %) предпочитает видеть в недостатке у себя «нахальства и ловкости», как бы снимая этой отрицательной оценкой ценность достижения и признания как таковых (еще 15 % признали, что вообще не стремятся к успеху в жизни).

Характерно предпочтение типов труда более подготовленными группами населения. Если бы смогли выбирать, предпочли бы (май 1995го, в процентах к соответствующей группе):

Уровень обеспокоенности своей социальной и профессиональной применимостью у специалистов весьма высок. Две трети специалистов (65 % по данным январского опроса 1995го) считают вполне вероятной потерю работы такими людьми, как они, при переходе к рынку.

При этом желание открыть собственное дело выражено у специалистов достаточно низко, на том же уровне, как и у неквалифицированных рабочих: 26 % первых и 24 % вторых хотели бы это сделать, но 56 % тех и других – не хотели бы. Столь же пессимистичны и прожективные оценки (ответы на вопрос, способна ли открыть свое дело сегодняшняя молодежь): точки зрения, что среди молодых на это сегодня способны многие, придерживаются лишь 27 % специалистов (среди самой учащейся молодежи – 38 %).

Понятно поэтому крайне негативное отношение специалистов к тем, Кто сумел за последнее время увеличить свои доходы, к преуспевающим предпринимателям. Такое личное качество, как «настойчивость, предприимчивость», в списке необходимых свойств бизнесменов специалисты в июне 1994го (в отличие, например, от учащейся молодежи и руководителей) поставили лишь на третье место (21 %) после «денег» (их отметили 33 %) и «связей, знакомств» (28 %).

Отвечая на вопрос, у кого в последнее время были более благоприятные условия для увеличения заработков, специалисты в полном согласии с большинством остальных групп общества выделили прежде всего (данные январского мониторинга 1995го) «жуликов» (мнение 61 % специалистов), а уже затем – «новых предпринимателей, банкиров» (57 %), «руководителей государственных предприятий» (41 %), «чиновников госаппарата» (34 %) и «уличных торговцев» (30 %).

Но исходнонегативная оценка новых, фактически впервые приоткрывшихся сфер возможной самореализации не ограничивается сегодня у более образованных и квалифицированных слоев общества только экономикой. Не менее отрицательно относятся специалисты и к профессиональным политикам, опятьтаки в большой мере примыкая здесь к остальным группам населения. Для большинства политиков, по данным июльского опроса 1995го, характерны стремление к власти любыми средствами, включая грязные (мнение 39 %), неуважение к рядовым гражданам (34 %), пренебрежение к законам (31 %), корыстолюбие и непрофессионализм (по 26 %). Причем специалисты чаще других групп выделяют среди этих качеств именно корыстолюбие.

Низкую в целом оценку предпринимательских и особенно политических кругов со стороны большинства групп российского населения разделяют и представители «элиты» – например, влиятельные работники массмедиа, во многом формирующие общественное мнение, стандарты суждений и оценок (экспертный опрос 148 высокостатусных журналистов, проведенный ВЦИОМ по заказу Фонда Эберта в апреле – мае 1995го). Лишь у 5 % опрошенных политики вызывают хоть какоето уважение, для 93 % – они его практически не заслуживают (близки к ним в глазах экспертов представители органов правопорядка и армейский генералитет). Оценка бизнесменов (в целом также отрицательная) все же выше и приближается к оценке директората госпредприятий: соответственно 35 % и 37 % считают две эти группы так или иначе достойными уважения, 52 % и 57 % – не заслуживающими. Наибольшим уважением абсолютного большинства экспертов (мнение соответственно 68 % и 62 % опрошенных) пользуются сегодня православные священники и такие «звезды» публичной сферы, как актеры и художники.

В целом оценки своего положения, диагностика ситуации и виды на будущее (равно как и стоящие за ними стандарты) у большинства представителей образованного слоя и квалифицированных специалистов весьма близки к оценкам наименее обеспеченной части российского населения, переживающей серьезную фрустрацию и низко оценивающей свои инициативные возможности. Показательны здесь оценки своего положения в обществе и их динамика за последнее время. Вот как оценили свое нынешнее положение наиболее квалифицированные группы современного российского общества, когда респондентам предложили поместить себя на одной из 10 ступеней социальной лестницы в прошлом (два года назад), в настоящем и в будущем (через пять лет), – данные в процентах к соответствующей группе:

Как видим, оценка своего нынешнего положения специалистами и квалифицированными рабочими устойчива и невысока. Однако при более пессимистической, в сравнении с другими, самооценке настоящего у рабочих соотношение оценок прошлого и видов на будущее у них (как и у руководителей) в 1995м гораздо спокойнее, чем в 1994м, тогда как среди специалистов разрыв между более светлыми оценками прошлого и более мрачными прогнозами на будущее стал за год еще резче.

Иначе смотрит на себя, на общество, на собственные силы, положение и перспективы лишь сравнительно небольшая часть слоя специалистов. Она составляет примерно до одной пятой данной группы и включает прежде всего более молодых людей в крупных городах и столице, чаще представляющих «новые» для российских условий профессии (коммерция, финансы, новая независимая журналистика, особенно – в электронных СМИ, компьютерное обслуживание и т. п.). Они так или иначе вписываются (по крайней мере, стремятся вписаться) в нынешнюю экономическую и социальную реальность, имеют высокий уровень жизненных притязаний, ценят успех и добиваются признания своих усилий, сумели улучшить за последние годы свое положение и без рессантимента и фрустрации оценивают достижения других.

«Интеллигенции» (специалистам с высшим образованием без руководящих функций, особенно находящимся в фазе профессиональной зрелости, на возрастном пике карьеры между 40 и 55 годами) по большинству приведенных оценок последовательно противостоят две социальные группы.

С одной стороны, это «руководители», уже имеющие и не потерявшие за переходные годы реформ ресурс власти: 23 % их – собственники своих предприятий, 21 % (поданным на июль 1995го – 25 %) – располагают возможностями дополнительной работы, приносящей более или менее регулярный доход.

С другой – учащаяся (но уже примерно на четверть своего состава работающая либо подрабатывающая одновременно с учебой) молодежь. Она обладает не только возрастным ресурсом энергии, но и известным уровнем унаследованного благополучия, образованности, запасом относительной свободы от социализационных установок и идеологических стереотипов советской эпохи.

Вместе с тем нынешняя расстановка наиболее активных сил в поле социальной и профессиональной мобильности в общем не обещает радужных перспектив. 44 % руководителей опасаются потерять работу в нынешних условиях (столько же, правда, считают эту опасность маловероятной). Не исключено, что при дальнейшем ухудшении экономической ситуации и перспектив инициатива этой группы сосредоточится на защите собственных позиций и привилегий. От трети до половины учащейся молодежи (в ответах на разные вопросы) разделяют негативные или двойственные стереотипы отношения к инициативе, успеху, преуспеянию, характерные для предыдущих фаз развития нашего общества, и, соответственно, невысоко оценивают собственные возможности, склонны к подопечному существованию и рессантименту в отношении других (чем эта молодежь старше и чем дальше она от столицы и крупных городов, открывающих перспективы выбора и продвижения, тем сильнее такие прежние клише выражены).

Три эти группы (специалисты, руководители, учащаяся молодежь) владеют принципиально разными ресурсами и в случае серьезного напряжения или столкновения их интересов способны до известной степени осложнить ситуацию и ухудшить жизненные шансы друг друга.

Власть, например, в силах – по традиционной советской модели – заблокировать каналы мобильности и отсрочить социальную и профессиональную реализацию более молодых и подготовленных групп.

Интеллигенция образовательной сферы и массмедиа может попытаться лишить новые образцы политического действия, типы экономической мотивации и т. д. их смысловой оправданности, их этического компонента (что – по традиционной интеллигентской модели – нередко делает и сейчас, обличая «дух корысти и чистогана» и стращая «разгулом мафии»).

Все это, в свою очередь, способно (до какойто степени) воздействовать на молодежь, объективно работая на понижение уровня ее цивилизованности, огрубление представлений о человеке и обществе, отчасти и помимо субъективных намерений – даже подталкивая ее к криминализации.

Тем самым проблема смыслового обеспечения и структурной институционализации новых профессиональных установок и самооценок – а значит, и проблема перевода динамических, инновационных импульсов в структуру общества, в сеть взаимосвязанных каналов и механизмов мобильности, стратификации и, наконец, репродукции социальной системы – в большой мере остается открытой, сохраняя свою напряженность на нынешний день и на ближайшую перспективу.

1995

<< | >>
Источник: Б. В. Дубин. Слово – письмо – литература: Очерки по социологии современной культуры. 2012. 2012

Еще по теме Интеллигенция и профессионализация:

  1. Интеллигенция и профессионализация
  2. Сюжет поражения
  3. Медиаторство